Визг разносится по детской, и кажется, что Рорку почти больно: его плач неровный и мучительный.
Раздраженно простонав, я пересекаю комнату, подхожу к колыбели и нахожу его лежащим в куче одеял, на нем нет ничего, кроме подгузника. Его голое тельце покраснело от крика, лицо искажено мукой, и он дрожит так, будто его ударили электрошокером.
Я ни разу не брал его на руки с самого рождения — во многом потому, что у меня нет опыта общения с младенцами, и они обычно вызывают у меня чувство неловкости. Но также и потому, что часть меня не может отделаться от мысли, что этот ребенок был интригой моей матери и Амелии. Способом привязать меня к женщине, которую я не любил.
Проведя рукой по голове, я зажмуриваюсь — звук его криков бьет по какому-то участку мозга, вызывая желание что-нибудь разнести. Тяжело дыша носом, чтобы унять ярость, я смотрю на его крошечную ручку, которая трясется от плача. Прежде чем я успеваю себя остановить, я протягиваю руку, чтобы коснуться её, и отдергиваю назад, обнаружив, что он ледяной.
Господи.
Я натягиваю одеяло на него, прикрывая руку, которая остается под ним, и из-за его дрожи одеяло накрывает его лицо. Секунды тикают, пока я смотрю вниз; его крики теперь истерические, его маленькое тельце извивается под одеялом. На кратчайшее мгновение я задаюсь вопросом: не лучше ли избавить этого ребенка от жизни с родителями, которые его не хотели? Дать ему задохнуться сейчас, чем смотреть, как он страдает всю жизнь от медленного и болезненного удушья.
Вместо этого я заправляю одеяло ему под подбородок и выдыхаю, просовывая руки под его маленькое тельце. Я поднимаю его из колыбели, и истерика усиливается в воздухе, пока я не прижимаю его к груди.
Пока я неуклюже пытаюсь его закутать, он немного выскальзывает из моих рук, и у меня вырывается вздох прежде, чем я успеваю его перехватить. Чертов ад. Сердце колотится о ребра от того, что я чуть его не уронил, и я прижимаю его к сгибу локтя.
Его крики затихают до всхлипываний.
Всхлипывания сменяются сосанием пальца.
И тут его глаза встречаются с моими.
Голубые, как у Амелии, и полные любопытства; он пристально смотрит на меня, усердно посасывая свой крошечный большой палец. Но больше всего меня поражает доверие, плещущееся в них. Знает ли он вообще, кто я для него? Поэтому ли он перестал плакать?
Я оглядываю его с ног до головы, замечая его миниатюрные ступни, торчащие из-под одеяла, и прикрываю их одной рукой.
Когда мой взгляд возвращается к его лицу, он всё еще смотрит на меня не отрываясь, будто пацану мало просто глядеть на меня.
— Как ты смеешь так смотреть мне в глаза, — говорю я, наблюдая, как этот дерзкий мелкий засранец на секунду перестает сосать палец, будто пытается изучить мой голос. — Ты знаешь, кто я? — сделав паузу лишь на секунду, я поднимаю его чуть выше. — Я твой отец. И ты реально портишь мне всю концентрацию своим криком.
Благоговение, отразившееся на его лице, пока он продолжает смотреть на меня снизу вверх, оставляет странное чувство в моей груди. Я не могу его объяснить. Это не боль и не гнев. Не горечь и не апатия.
Теплое покалывание разливается под кожей и собирается в груди. Всё вокруг будто замедляется, словно я парю под водой, только я и он. Есть опасение, что мне не хватает воздуха, но в то же время… удовлетворение. Возможно, даже легкая эйфория.
Мой сын.
Эти слова эхом отдаются в голове, пока я наблюдаю, как его глаза тяжелеют от сна. Взгляд на Амелию показывает, что она всё так же сидит в кресле, снова глядя в никуда, словно нас и нет вовсе.
Когда я возвращаю внимание к Рорку, его глаза закрыты, маленький ротик приоткрыт, грудь мерно вздымается во сне. Краснота уходит, сменяясь белой младенческой кожей, и я наклоняю голову ровно настолько, чтобы вдохнуть его запах.
Я не свожу глаз со спящего лица Рорка, выходя из детской и направляясь обратно в кабинет. Обойдя стол с разбросанными бумагами, я сажусь в кожаное кресло и кладу Рорка себе на грудь, там, где рубашка частично расстегнута. Закинув ноги на стол, я прижимаю его к себе, сосредоточившись на его вдохах и выдохах.
Мой сын. Каждый раз, когда эти слова всплывают в голове, следует прилив тепла.
Этот маленький, доверчивый сверток — мой. По-настоящему мой. Раздражающий до чертиков, но мой. Возможно, единственное, что когда-либо будет действительно принадлежать мне, пока я жив. Мысль об этом пробуждает что-то во мне. Ощущение, извлеченное из самых глубин, потому что я точно никогда не чувствовал ничего подобного прежде.
Я думаю о том, как он лежал в той кроватке несколько минут назад, кричащий и замерзший, а его мать была всего в паре футов, и моя губа кривится в отвращении. Поглаживая его по спине, я ощущаю, какой он крошечный на моей груди. Такой маленький и хрупкий, и внезапно мне хочется его защитить.