Мой сын.
Впервые я понимаю слова своего отца, сказанные много лет назад.
И я убью за то, что принадлежит мне.
ГЛАВА 39
Люциан
Наши дни…
Я веду группу мужчин по длинным извилистым туннелям катакомб. Холод пробегает по моей коже, когда мы проходим мимо саркофага, который я заказал для Амелии, а также того, что поменьше — для моего сына. Даже сейчас, спустя годы, после множества раз, что я просидел здесь в одиночестве со своими мыслями, при виде мемориала сыну в груди всё еще расцветает боль.
Туннели выходят в широкую каверну, где по периметру огромного напольного медальона расставлены столы. Медальон выложен из черной, серой и коричневой плитки «пьюабик», которую я импортировал из Детройта. В центре него — изображение мотылька с черепом на груди.
Патрика Бойда заводят в круг столов; на его глазах повязка, через которую когда-то прошел каждый член этого собрания. Мужчины рассаживаются по местам, всё еще не снимая масок после вечеринки.
После фиаско с моей матерью я велел всем женщинам немедленно уйти, как и всем остальным, кто не входит в наше сообщество. Теперь я с нетерпением жду окончания этого допроса, чтобы найти в Исе способ отвлечься от своего унижения.
Вид рук Патрика на ней вызвал во мне мощную ярость, неудержимое желание переломать ему каждый палец. Чем скорее он исчезнет с моих глаз, тем лучше.
Фридрих Фойгт, с которым у меня сложились совсем иные отношения после времени, проведенного в институте, занимает свое место во главе стола.
Я сажусь непосредственно рядом с ним.
Встав перед присутствующими, Фридрих прочищает горло; звук эхом разносится по сводчатому залу.
— Джентльмены, мы собрались здесь сегодня в связи с запросом на вступление в наше сообщество. Мне стало известно, что Патрик Бойд…
— Бывший мэр, — перебивает Патрик, и я мысленно стону. Если его примут, он очень быстро усвоит, что доктор Фойгт не из тех, кто ценит перерывы в своей речи. Особенно в такой грубой и неуместной форме.
— Пришел к нам в поисках знаний и глубокого понимания человеческой психики, — продолжает Фридрих, игнорируя невежество Патрика. — На протяжении десятилетий наша группа изучала поведенческую эпигенетику садизма. И теперь я спрашиваю вас, Патрик Бойд: какой вклад, по вашему мнению, вы могли бы внести в наше сообщество?
Сцепив пальцы, Патрик нервно крутит большими пальцами — привычка, выдающая волнение. Он стоит молча, обдумывая вопрос, переминается с ноги на ногу и откашливается.
— Что ж, я не доктор и не ученый в этой области, но я бывший учитель, и за свою политическую карьеру я сталкивался с множеством личностей, которые заставили меня задуматься: нет ли связи между политиками и тем психопатическим поведением, которое вы изучаете?
— Садизмом, если быть точным. И мы уже знаем, что связь между политикой и психопатией существует. Организационные психопаты, как правило, естественным образом тяготеют к руководящим ролям, которые позволяют им контролировать большое количество людей. Ваше любопытство занятно, но, боюсь, в нем нет ничего нового. — скука в тоне Фридриха говорит сама за себя, и я подозреваю, что он уже принял решение насчет запроса Патрика.
Следует долгая пауза, и Патрик опускает голову, возможно, чувствуя поражение. Я и так знал из разговора с ним, что его мотивы не совпадают с целями нашей группы.
— Вообще-то, у меня есть близнец. Идентичный. Он отбывает пожизненный срок за… очень жестокое убийство. — это признание ледяной волной проходит по моему позвоночнику. Я смотрю на него, желая сорвать эту повязку и заглянуть ему в глаза, чтобы понять — не вешает ли он лапшу на уши всей группе ради того, чтобы получить доступ. — Мы выросли не вместе. Меня усыновила хорошая семья. Он же, напротив, рос в очень бедной среде. Я не говорю об этом, потому что… ну, зачем? Но я хотел бы понять. Узнать, было ли то, через что он прошел, заложено в генах, которые могут затронуть и меня. Или же среда способствовала его жестокости.
Фридрих подается вперед, и заинтригованный вид на его лице заставляет мой желудок сжаться. Кажется, Патрик не так глуп, как я думал. Похоже, он подготовился.
Весь фундамент этой группы зиждется на изучении близнецов, особенно идентичных, поскольку их генетика — лучшая модель для исследования. Разумеется, Фридрих нашел это заманчивым.