— Ты попросил Рэнда привести меня.
— И?
— И… это просто показалось немного… странным. После того, что произошло в саду сегодня.
— Ты бы предпочла, чтобы я пришел сам?
— Это ощущалось бы более личным. Меньше напоминало бы деловую сделку.
Я допиваю остатки алкоголя, ставлю стакан на подставку и поднимаюсь с кресла. Проведя пальцем по гладкому красному дереву, я обхожу стол и останавливаюсь всего в паре дюймов от неё. Дрожь в её плече, частое вздымание груди, упорное нежелание смотреть в глаза — мелкие знаки, которые я замечаю и которые говорят мне, что она внезапно начала нервничать в моем присутствии.
Протянув руку, я провожу костяшками пальцев по её щеке и ловлю едва заметное движение — она отстраняется от моего прикосновения.
— Тебя беспокоит что-то еще.
— Я просто устала.
— Чушь собачья. Ты отвела мою мать в её комнату. Что произошло потом?
— Ничего.
Я обхватываю пальцами её хрупкую челюсть и заставляю её глаза встретиться с моими.
— Что произошло?
Её горло дергается.
— Ничего не произошло. Мы столкнулись с Нелл у лифта и вдвоем помогли твоей матери лечь в постель.
— И где именно была Нелл, когда моя мать вошла на маскарад без одежды?
— Она выходила покурить.
— Как удобно. И как моя мать сейчас?
Спрятав глаза под длинными темными ресницами, она покусывает нижнюю губу — ту самую, которую мне хочется зажать зубами, пока я буду прижимать её к полу. Между ней и Нелл чем-то обменялись, это для меня очевидно. Еще недавно она практически умоляла меня трахнуть её, а теперь не может даже взглянуть на меня.
— Почему ты не спросил о ней сразу?
— Ты думаешь, я холодный и мне плевать.
— Я просто пытаюсь понять, и всё.
— Пойми вот что. — я наклоняю голову, чтобы привлечь её внимание, и когда она встречается со мной взглядом этими глазами побитого щенка, мне требуется невероятное самообладание, чтобы не поддаться желаниям. — Как правило, я мало кому доверяю. Но я знал, что с тобой она в хороших руках.
Тень улыбки пробегает по её лицу, но я не уверен, что разрушил тот щит, который она успела воздвигнуть за последние пару часов. Всё еще удерживая её за челюсть, я подаюсь вперед и накрываю её губы своими, положив другую руку на затылок и приподнимая её подбородок. Вкус мятной зубной пасты приветствует мой язык, когда я проникаю глубже.
Я скольжу руками вниз по её спине к ягодицам и сжимаю их ровно настолько, чтобы она пискнула мне в губы. Спускаясь ниже к бедрам, я подхватываю её, не прерывая поцелуя; она обхватывает меня ногами, и я несу её за стол. Кресло ловит меня, когда я опускаю нас обоих на сиденье. Засунув руку под футболку, я провожу ладонями по её животу и вверх к груди, поглощая вкус, застывший на её губах.
Сидя верхом на моих бедрах, она упирается руками мне в грудь, отрывается от моих губ и тяжело дышит. Помолчав мгновение, она качает головой.
— Прости меня за это, но я должна знать. Я должна спросить. Что на самом деле случилось с твоим сыном?
Как только этот вопрос срывается с её губ, мои подозрения насчет Нелл подтверждаются. Это не первый раз, когда эта женщина пытается отпугнуть кого-то из персонала своими теориями заговора. В прошлый раз мы ограничились предупреждением, учитывая, что нелегко нанимать людей, когда над этим местом висит репутация Блэкторнов. Она не первая, кто пытается по кусочкам собрать историю моего сына, и, похоже, не последняя — как бы я ни надеялся на обратное в случае с Исой.
Легким толчком я спускаю её со своих бедер, и она вскакивает на ноги, замирая передо мной.
— Ты хочешь знать, убил ли я своего сына.
— Если я тебя обидела, я не хотела… Я просто пытаюсь…
— Я хочу тебе кое-что показать. — я наклоняюсь и открываю самый большой из трех ящиков стола. Как только я выдвигаю его, знакомые приступы боли бьют меня в грудь. Внутри — фотографии и рисунки, несколько цветных мелков и любимые игрушки Рорка. Последние остатки моего сына, которые я собрал и спрятал, сохранив только для себя. Я никогда никому не показывал эту коллекцию. Мне было плевать, что обо мне думают.
Иса опускается на колени перед ящиком и тянется к фотографии, на которую я сейчас не в силах смотреть. Ему было два с половиной года; мать щелкнула нас как раз в тот момент, когда я подбросил его в воздух и поймал. Лицо Роарка расплылось в смехе, его крошечные ладошки прижаты к моим щекам, пока я тянусь к нему для поцелуя.
— Признаю, я не сразу стал лучшим отцом. Я ненавижу себя за это каждый божий день. Но он — единственное в этом мире, что я научился любить. — признание отзывается в груди так, будто я вскрыл старую рану, и я хмурюсь, сдерживая привычный гнев. Я ничего этого ей не должен, но без этого я по-прежнему остаюсь монстром. Дьяволом Костяной Соли, который убил жену и сына. По крайней мере, теперь она знает: даже дьявол когда-то был способен на любовь.