Её глаза полны печали; она кладет фотографию обратно в ящик и качает головой.
— Мне жаль. Люциан, мне так жаль.
Слова, которые не могут перекрыть моё разочарование. Всю жизнь я сражался со слухами и сказками: если не об изменах отца, то о кокетстве матери. Обвинения в смерти сына и жены — это то, с чем мне придется жить до конца своих дней.
Это чертовски изматывает.
— Теперь я знаю, что меня в тебе привлекло. — знакомый укол боли бьет в виски, и я зажмуриваюсь, пытаясь игнорировать это мучительное отвлечение. — Ты была другой. Ты не сжималась от страха, будто я какой-то монстр-убийца. Ты смотрела мне прямо в глаза, когда говорила со мной так, словно видела что-то за всей этой хренью. — я указываю на свое лицо, где остались отвратительные следы, и качаю головой. — Но ты такая же, как они. Такая же, как все остальные, кто верит в это гребаное вранье.
— Это не так, Люциан, клянусь.
Очередной удар боли вспыхивает молнией за веками, и я тяжело дышу носом, мысленно считая до десяти — как в детстве, в ожидании раскатов грома.
— Уходи.
— Пожалуйста. Прости. Я не хотела…
— Вон! — Гнев накатывает слишком быстро, ввинчиваясь в череп, и я прижимаю основания ладоней к вискам. Дыши. Просто дыши.
Раз-и-два, два-и-два, три-и-два, четыре-и-два…
Словно иглы, пронзающие кость, зазубренные края боли скользят по моему мозгу, пульсируя за глазами, пока этот неистовый стук наконец не замедляется. Волны агонии утихают, сменяясь неподвижным спокойствием, и я открываю глаза. Исы в комнате больше нет.
Тяжело дыша, я позволяю страданию отступить. Когда я встаю с кресла, меня накрывает головокружение, я спотыкаюсь и падаю назад, позволяя мягкой коже кресла поймать меня.
Дрожащей рукой я провожу по лбу и закрываю глаза, чтобы не видеть плывущую перед глазами комнату.
— Она хорошенькая. — мелодичный звук с густым французским акцентом пробегает по моему позвоночнику. Я моргаю и вижу Соланж, стоящую на коленях между моими раздвинутыми бедрами. Её ногти скребут по моим брюкам, она приподнимается, прижимаясь животом к моему паху. — Она возбуждает тебя, юный Мастер?
Она приходит ко мне иногда, когда я на взводе. Я знаю, что она не настоящая, даже если кажется такой на ощупь. Звучит как настоящая. Пахнет как настоящая.
— Да, — отвечаю я, глядя, как она расстегивает мои брюки; хитрая улыбка обнажает её единственный кривой зуб.
— Она заставляет тебя твердеть, я вижу. — массаж ноющей плоти заставляет меня стиснуть зубы, и когда она слегка сжимает, я выгибаюсь в кресле, издавая рык разочарования. — Как думаешь, почему?
— Не знаю.
— Она молода. Восхитительна. А нет ничего более возбуждающего, чем запретный плод. — запустив руку мне в брюки, она проводит ладонью по стволу поверх тонкой шелковистой ткани боксеров. — Представь, что я — это она. Бери меня, как хочешь, Люциан.
Я накрываю её руку своей, чтобы остановить её.
— Нет.
— Ты знаешь правила, — шепчет она, и её голос в моей голове звучит всё громче. — Ты не можешь обладать нами обеими.
— Тогда уходи.
Она смотрит на меня с потрясением, будто я только что влепил ей пощечину.
— Ты прогонишь меня? Почему?
— Люциан? — от негромкого голоса Исы я замираю. Открываю глаза и вижу, что моя рука лежит у меня в паху, а Соланж и след простыл. — Прости. — Иса снова стоит посреди моего кабинета, нервно перебирая пальцами сцепленных перед собой рук. — Я знаю, ты велел уйти, но… с кем ты разговаривал? Секунду назад?
В её голосе звучит неуверенность — та самая, которую я знаю слишком хорошо. Она принимала разные формы от разных людей: странные взгляды, избегание, а в худших случаях — новые процедуры и таблетки.
— Почему ты всё еще здесь? — я вынимаю руку из брюк и разворачиваю кресло к ней.
— Я хотела убедиться, что ты в порядке. — отводя взгляд, она прочищает горло. — Кто такая Соланж?
Христос, я даже не помню, чтобы произносил её имя вслух.
— Никто.
Все еще не удосуживаясь взглянуть на меня, она кивает.
— Я это вижу. Но ты все равно разговаривал с ней.
— А ты бы ничего не увидела, если бы ушла, как я просил.
Теплые серые глаза наконец поднимаются к моим; упрямый блеск в них говорит мне, что она не намерена это так оставлять.
Вопрос не в том, стоит ли мне рассказывать ей, потому что на данном этапе всё, что бы я ни сказал, будет звучать одинаково. Неважно, кто такая Соланж для меня. Важно то, что у Исы появится еще один повод держаться от меня подальше.