Вид океана искажается и обостряется, превращаясь в моё отражение в стекле, где гроздь жутких шрамов тянется по нижней части щеки. Стоит слегка повернуть голову в сторону — и видна нетронутая половина, та часть, которую не разорвали в ту ночь. Прикосновение ладонью даёт осязаемое подтверждение визуальной картине — гротескному, неровному ландшафту моей кожи.
Порезы настолько глубокие, что даже коррекция шрамов не смогла бы их скрыть.
Когда привычное отвращение поднимается на поверхность, мои руки инстинктивно сжимаются в кулаки. Я разбил достаточно зеркал, чтобы знать: разрушение вещей не заставляет это исчезнуть. Не меняет того, что произошло. Но боль приятна.
— Мастер? — на звук голоса Джулии я подавляю раздражение и лишь слегка поворачиваюсь к ней. — Вам понадобятся мои услуги сегодня вечером? — спрашивает она, ставя чашку кофе на подставку на столе.
Иногда мы трахаемся. Это часть контракта между нами, который позволяет ей оставаться при работе, а её дочери — учиться в престижной школе-интернате, а не в государственных школах на материке, кишащих наркоторговцами.
— В этом не будет необходимости.
Как бы я ни наслаждался женскими удовольствиями, этого недостаточно. Никогда. Джулия уступчива, потакает любым моим просьбам, но то, что мне нужно, заставило бы её содрогнуться.
И у меня просто нет сил сегодня вечером продираться через обыденность.
Если бы я не знал её так хорошо, как знаю, я бы почти принял выражение погони на её лице за разочарование. Но я знаю лучше.
— Хорошо.
Не так давно она бы усмехнулась при одной мысли о том, чтобы склонить голову в знак покорности. Сейчас же она куда более сговорчива, почти без комментариев или возражений. Не то чтобы она возражала против моего отказа. Несмотря на стоны, поцелуи, кажущиеся ласковые прикосновения, я уверен, что вид меня достаточно её отталкивает, чтобы она изображала удовольствие во время секса. Даже оргазм она достигает с прикрытыми глазами, словно один взгляд мог бы всё испортить.
— Тебе это нравится? — спрашиваю я её.
— Ваше удовлетворение радует меня, сэр.
— Но тебе легче от того, что тебе не придётся трахать меня сегодня вечером. Отвратительного, уродливого Безумного Сына.
— Я не думаю о вас так.
— Все думают обо мне так. Включая тебя.
Если бы она опустила голову ещё ниже, то целовала бы пол.
— Вам ещё что-нибудь нужно от меня?
Отвернувшись от неё, я ловлю её суетливость в отражении окна. Кроме Макаио, все суетятся рядом со мной. Если моего лица недостаточно, чтобы напугать их, слухи обо мне уж точно держат их в напряжении.
— Нет. Ничего.
Я смотрю, как она уходит, свет из коридора добавляет мягкое сияние стеклу, когда она покидает мой кабинет.
Боль накатывает снова, сильнее прежнего; звон между ушами — словно швейная игла, пронзающая барабанную перепонку. Судороги боли простреливают челюсть, пока я скрежещу зубами, сжимая обе стороны головы. Чёрт. За последний год стало хуже. Почти невыносимо. Боль добирается до глазниц, и на мгновение вид за окном расплывается в импрессионистскую картину из зелёного и синего.
Через тяжёлые веки я пытаюсь сосредоточиться на воде — на чём-то, что могло бы увести мысли от агонии. Объект концентрации, как говорил доктор. Но есть лишь рваные вспышки света и головокружение, которое всегда следует за ними.
Голоса за дверью могут быть реальными или воображаемыми — трудно сказать, но по мере того как они становятся громче, я сосредотачиваюсь на звуке ради отвлечения. Женский голос, мягкий по интонации, но достаточно отчётливый, чтобы прорваться сквозь звон.
Я спотыкаюсь к двери и прижимаю ухо к дереву. Холодные панели и твёрдая поверхность, к которой я прислоняюсь, приносят некоторое облегчение, и я закрываю глаза, слушая, как она говорит. Затем следует голос Рэнда, тараторящего об истории поместья Блэкторн. Вмешивается другой женский голос — низкий и хриплый, как у курильщицы, — но затем снова звучит первый. Этот звук так успокаивает, что благодаря этому мелодичному вибрирующему смеху, я больше не слышу болезненного звона.
Я приоткрываю дверь, успевая увидеть лишь их спины, когда они продолжают идти по коридору.
Воронёно-чёрные волосы танцуют вокруг её стройных плеч, пока она осматривает стены моего дома. Рядом с ней движется женщина постарше — возможно, её мать, судя по застывшим линиям на лице. Черноволосая девушка поворачивается ровно настолько, чтобы открыть профиль, и, Господи, она красива — золотистая кожа, высокие скулы, идеальный изгиб носа. Лучезарная красота, которую вскоре задушит пустая мрачность этого места. Но молодая. Слишком молодая.