Мы продолжаем путь по коридору и останавливаемся перед дверью, за которой открывается зал стеклянным куполом, вокруг которого расставлены кресла. В креслах сидят мужчины с проводами, присоединенными к шлемоподобным штуковинам на головах. Внизу, на нижнем уровне, на столе лежит человек, пристегнутый ремнями. Другой — в лабораторном халате и толстых перчатках — поднимает клеймо с раскаленным докрасна куском металла.
Человек на столе всхлипывает и дергается, крича сквозь зажатый в зубах кляп. При первом же треске горящей плоти я замечаю вспышку боковым зрением: на мониторах скачут волны. Мозговые волны, полагаю.
— Мы пытаемся измерить эмпатический нейронный отклик с помощью ЭЭГ.
— Эмпатический? То есть вы проверяете, не плевать ли этим людям на то, что вы только что прижгли человека раскаленным металлом?
— Именно так.
— Нельзя было просто показать им видео с клеймением? Зачем это?
— Разве ты сам сейчас практически не почувствовал вкус этой жженой плоти на языке? Готов поспорить, твои гамма-волны зашкаливали, пока ты на это смотрел.
Я засовываю руки в карманы брюк — это единственное, что удерживает меня от того, чтобы придушить этого ублюдка. Вот во что мой отец вливал деньги все эти годы? Вот на чем этот старый хрен настаивал, требуя, чтобы я продолжал финансирование после его смерти? Чтобы эти козлы продолжали штамповать свои дебильные исследования.
И это одна из главных причин, по которой я никогда не позволю себе ничего серьезного с Исой. Если они хоть на секунду заподозрят, что у меня к ней чувства, за ней установят слежку, её биографию разберут по косточкам. Моя мать ни черта не знала о «Шадэнфройде» (Радости от чужого горя), но они знали о ней всё, вплоть до её цикла.
— В данном случае субъект — известный педофил, — продолжает болтать Фридрих.
— Мы теперь платим педофилам?
— Нет. Мы предложили оплату тюрьме, в которой он сидел. — он отходит к мониторам, изучая кривые на экране. — Нет преступника более презираемого, чем растлитель детей. Интересно, что именно эта прослойка нашего вида вызывает оправдание жестокого возмездия. Даже самый эмпатичный человек может проявить полное равнодушие, наблюдая за их страданиями. — всё еще улыбаясь, он оглядывается на меня. — Мы используем их как контрольную группу. И, если это успокоит твою совесть, они никогда не покидают Институт. — пока он идет ко мне, я замечаю, как второй лаборант снова разогревает прут для второго раунда. — Вот что дает твое финансирование. Каждая комната фокусируется на определенном виде садизма. Соседняя — на сексуальном садизме. Хочешь взглянуть?
— Нет. Не хочу. Я вообще не понимаю, как это можно называть наукой.
— Эти индивиды являются гомозиготными по определенному генотипу...
Я поднимаю руку, приказывая ему замолчать.
— Мне не нужна диссертация. Буду честен с тобой, Фридрих. Мне плевать, чему ты надеешься научиться во всем этом дерьме. Я продолжу платить, потому что так завещал отец и, к твоему счастью, назначил исполнителем не меня. Но я больше не хочу иметь ничего общего с этим балаганом.
Рэнда бы сейчас вывернуло наизнанку на эти чистые белые полы, если бы я взял его с собой. Рад, что не взял.
— На... на кого ты повышаешь голос, Люциан? — удивительно, как у этого типа не гаснет улыбка, даже когда я отвешиваю ему пощечину своими оскорблениями. — Ты думаешь, ты говоришь с одним из сотрудников своего отца? Этот «балаган», как ты его назвал, может похоронить тебя так, что никто и не заметит твоего исчезновения.
— Так почему же вы этого еще не сделали? — усмехнувшись, я наклоняю голову. — Ах, точно. Потому что финансирование длится ровно до тех пор, пока жив наследник. То есть оно умрет вместе со мной. У тебя, несомненно, есть влиятельные связи, но смирись — никто не был так предан делу, как мой отец. — засунув руки в карманы, я делаю шаг к нему, вторгаясь в его личное пространство. — Больше никогда мне не угрожай.
Откашлявшись, он отступает.
— Что ж. Ежеквартальные встречи. Это всё, о чем я прошу. И периодические отчеты о здоровье. Тебе не обязательно участвовать в экспериментах.
— Я подумаю. — я хлопаю его по плечу, чувствуя, как он вздрагивает, и выхожу.
Было время, когда это место плело кошмары, как паутину, которая всегда была на задворках моего сознания, готовая опутать меня своими ледяными нитями. Теперь оно не может меня тронуть.
Когда я наконец добираюсь до машины, я нахожу в телефоне два сообщения от Рэнда. Сначала я думаю, что он собирается вежливо отчитать меня за встречу, которую он наверняка счел бы провальной, но второе сообщение гласит: проверь почту. Открыв письмо, я нахожу полный отчет, который заказывал на прошлой неделе. Глубокое расследование прошлого Исы.