Я всегда была и чувствовала себя другой благодаря матери, которая подарила мне десять лет постоянной самообороны в тех передрягах, в которые она нас втравливала. Это не проходит. Инстинкты. Взвинченность. Я чувствую это даже сейчас, пробираясь через пустой дом к чердаку. Кажется, что кто-то может выпрыгнуть на меня в любую секунду.
Потянув за кольцо на двери чердака, я опускаю лестницу. Не помню, когда я в последний раз сюда забиралась. Много лет назад это было моим убежищем, где я пряталась с книгами, и меня никто не беспокоил.
В тесном пространстве пахнет сырым деревом и нафталином; мышцы непроизвольно дергаются — боюсь наткнуться на какую-нибудь живность.
Я дергаю за цепочку, и голая лампочка заливает комнату тусклым светом. Большинство вещей здесь принадлежали бабушке с дедушкой. Старые платья и бижутерия, спрятанные в деревянных ящиках и контейнерах. Я иду вглубь, туда, где на полке над стопкой картонных коробок стоят старые трофеи тети Мидж по софтболу. Снимаю первую коробку и роюсь в фотографиях и плакатах групп из восьмидесятых с начесанными хаерами и бесконечным спандексом.
Одна фотография привлекает моё внимание. Моя мама и тетя Мидж. Маме здесь лет пятнадцать, она еще не беременна. Насколько я могу судить.
Пока мы жили на улице, у неё не было никаких фото из дома, так что я никогда не видела её подростком, не считая пары школьных снимков на стенах внизу.
Длинные рыжие волосы рассыпаны по плечам ленивыми локонами, яркие глаза обрамлены густыми темными ресницами — кажется, будто она накрашена. В ней была какая-то экзотическая красота, и в сочетании с её стройной, уже оформившейся фигуркой, становится ясно, почему она притягивала взгляды суровых рыбаков. Словно они поймали собственную русалку.
Бросив фото обратно в коробку, я продолжаю поиски и минут через десять нахожу ежегодник на самом дне.
Любые фотографии, на которых есть твоя мать.
Я открываю указатель и ищу её фамилию. Она значится на трех страницах. Первая — её портрет для ежегодника, где она улыбается из-под длинной рыжей челки, зачесанной набок. Такая молодая и живая. Вторая — фото в хоре, на ней длинное фиолетовое платье с черной накидкой в цветах школы. Третья — фото Национального общества почета.
Я и понятия не имела, что мать хорошо училась. Она об этом никогда не говорила, как и тетя Мидж. Я смотрю на неё, стоящую в группе на трибунах, и скольжу по другим лицам, пока не замираю на одном, очень знакомом.
Твою же мать.
Мэр Бойд стоит по другую сторону от моей матери, на его лице та самая слишком белоснежная улыбка. Судя по темным волосам, ему тут около сорока — полагаю, он единственный взрослый на снимке. Наставник, наверное.
Я возвращаюсь к указателю, чтобы найти его имя. Он встречается еще на нескольких страницах. Фото персонала с подписью «Правительство», фото Общества почета и третье — команда по легкой атлетике, которую он, видимо, тренировал. Под фото список имен, и одно бросается в глаза. Отсутствует на фото: Дженнифер Куинн.
Женщина на этих снимках не имеет ничего общего с той, которую я знаю. Словно я смотрю на её двойника. Зажав книгу под мышкой, я замечаю, как свет в иллюминаторе меркнет — скоро стемнеет.
Я спускаюсь по лестнице, складываю её и закрываю люк. Когда я оборачиваюсь, в гостиной меня ждет чья-то фигура, и я вскрикиваю.
Моя мать сидит на диване, стряхивая пепел в пепельницу на кофейном столике.
— Привет.
— Привет.
— Мидж... она не знает, что я здесь.
— Как ты вошла?
— Она дала мне ключ. — она лезет в карман и достает пачку наличных, протягивая их мне. — Просто хотела занести.
Я не беру деньги, оставаясь на месте.
Она бросает пачку на стол.
— Подумала, может пригодиться.
— Теперь ты вдруг решила помогать?
Она кусает губу и чешет голову рукой, в которой держит сигарету.
— Как ты? Слышала, ты, э-э... устроилась к Блэкторнам.
Вместо ответа я позволяю ей продолжать этот монолог. У меня нет желания ей что-либо рассказывать.