Я тяжело дышу носом, пытаясь унять бешеный пульс.
Такого жаждущего крови выражения лица я у Люциана еще не видела. Даже когда Бойд в нас стрелял.
— Убери нож. Сейчас же.
— Я вижу это в твоих глазах, Люциан. Тот же взгляд, что был, когда ты сох по той французской шлюхе. Одержимость. Ты одержим, а мы знаем, что бывает, когда ты чем-то одержим.
— Клянусь богом, я сам тебя убью, если ты оставишь на ней хоть царапину.
— Доктор Фойгт говорил, что одержимость тебе вредна. Он сказал, важно устранять источники твоей одержимости. Она — этот источник.
— Мама, я предупреждаю. — Люциан обходит край кровати. Лезвие ножа уже прорезает тонкий слой кожи на моем горле, я боюсь даже сглотнуть.
Эта женщина безумна, одно неверное движение — и я истеку кровью.
— Ты когда-нибудь задумывался, настоящая ли она вообще? — она гладит меня по голове, крепко держа нож для быстрого удара. — Знаешь, есть только один способ проверить.
Задержав дыхание, я резко отбиваю ее руку, и нож с лязгом падает на пол. Я перекатываюсь в сторону, пока она наклоняется, чтобы схватить его. Резкий рывок за волосы — и перед глазами вспыхивают зигзаги света.
Люциан бросается к ней, и она меня отпускает.
— Я позабочусь о том, чтобы ты провела остаток жизни в клетке, — рычит он.
Уворачиваясь от ее руки с ножом, он прижимает ее к кровати. Я карабкаюсь на другую сторону, чтобы не попасть под раздачу.
— Я скорее сдохну, чем позволю запереть себя как животное! — кричит Лаура откуда-то сзади.
Следом раздается сдавленный хрип.
Я слышу звук падения тела на пол.
Когда я оборачиваюсь, Люциан стоит как вкопанный, подняв ладони. Лицо у него мертвенно-бледное от шока.
И на его коже — кровь.
ГЛАВА 64
Люциан
Ослепительный свет отражается от стен коридора, пока я иду к комнате в самом конце. Из динамиков доносится приглушенная классическая музыка; поправив запонки, я останавливаюсь перед дверью. Я открываю ее и вижу свою мать, пристегнутую к кровати — ее руки и ноги стянуты ремнями. Она поворачивает голову, и ее лицо смягчается при виде меня.
— Люциан! О, я так рада, что ты пришел, дорогой. Я готова ехать домой.
Я не произношу ни слова, просто смотрю на нее сверху вниз. Рана на горле, там, где она полоснула себя лезвием, затянулась, превратившись в уродливый шрам. Темные круги под глазами говорят о хронической бессоннице, а спутанные, неопрятные волосы довершают образ человека, которому самое место в смирительной рубашке.
Услышав шаги за спиной, я оборачиваюсь: в комнату входит Фридрих в белом халате, засунув руки в карманы. Он встает рядом и кладет ладонь мне на плечо.
— Не волнуйся, мы о ней позаботимся.
Глаза матери каменеют от ужаса, брови страдальчески изламываются.
— Нет. Нет, пожалуйста. Я хочу домой.
Слегка сжав мое плечо на прощание, Фридрих выходит из палаты, снова оставляя меня наедине с матерью.
— Ты пыталась покончить с собой. — мой голос звучит так же ровно и безжизненно, как и мое сердце. — Почему?
Она отводит взгляд, на мгновение задумавшись.
— То, как ты на меня посмотрел... Я никогда не видела ничего подобного. Даже от твоего отца, каким бы жестоким он ни был. — когда она снова решается посмотреть на меня, в ее глазах мерцает страх. — Казалось, смерть была бы лучше того, что ты собирался со мной сделать в ту секунду.
— И как оно, мама? Смерть лучше?
Раскрыв рот, она обводит взглядом практически пустую белую палату, ее губа дрожит.
— Это и есть смерть? Чистилище?
— Тебе виднее.
Слезы наворачиваются на ее глаза, и она разражается рыданиями.
— Прости меня. За то, что я с тобой сделала. Ты должен меня простить. Должен! Я же твоя мать.
Эти слезы, надлом в голосе, ее хрупкий вид — будто она может сломаться в любой момент — всё это не трогает меня. Не тогда, когда перед моими глазами стоит спящее лицо моего сына и его посиневшие губы... смерть, которую она ему подарила. Правда в том, что если бы она сама не перерезала себе горло, я вполне мог бы сделать это за нее.
— Я никогда не прощу тебя за то, что ты у меня украла.
— Но мне уже лучше. Я больше не злюсь. Люциан, пожалуйста, забери меня домой.
— Теперь это твой дом. — во мне не осталось ни капли сострадания к этой женщине. То, что она смогла так легко оборвать невинную жизнь без тени раскаяния, доказывает: чтобы быть монстром, не обязательно иметь уродливые шрамы на лице. — Не волнуйся. Доктор Фойгт сказал, что он о тебе позаботится.
Расширив глаза, она тяжело дышит, дергаясь в своих путах.