— Я бы с удовольствием послушала, как ты играешь. — Амелия опускает голову, но поднимает глаза на меня. — Ты проводишь меня в атриум.
Бросив быстрый взгляд на мать, которая, без сомнения, впитывает оскорбления отца, собирая материал для завтрашней взрывной ссоры между ними, и на отца, чьё красное лицо — итог смущения, злости и слишком большого количества выпитого, я киваю, отодвигаясь от блуждающей руки Дарлы.
* * *
Я иду впереди по коридору к атриуму, не утруждая себя тем, чтобы оглянуться на Амелию. Я согласился на это не ради неё, а чтобы, чёрт возьми, выбраться из той удушающей комнаты.
— Тебе так повезло жить в замке. Как принц.
Отвечать ей нет никакого смысла. Что бы это ни было, это всего лишь показуха — с её стороны, как и с моей. Я уверен, отец натаскивал её перед приездом, так же как моя мать продолжает инструктировать меня перед каждым светским мероприятием.
— Ты, эм… ты учишься в частной школе?
С фырканьем я бросаю на неё быстрый взгляд. Господи, я думал, она поймёт намёк, что, оказавшись вдали от родителей, ей не обязательно продолжать этот цирк.
— Частный репетитор. Меня выгнали из школы.
— Правда? За что?
— За то, что я сжёг диван директора.
Услышав её смешок за спиной, я изо всех сил стараюсь скрыть улыбку, вспоминая, как мы с Джудом сидели в его кабинете на следующий день. Вину, разумеется, взял на себя я. Мой отец может быть ублюдком, но отец Джуда — ублюдок с вишенкой, чёрт возьми, на торте.
— Это круто.
— Круто? Меня отчислили. Теперь я застрял здесь, пока не закончу обучение.
— Ну… это того стоило?
Пытаться скрыть улыбку бессмысленно, когда я вспоминаю взбешённое выражение лица директора. Ублюдка, который в начале года предупредил меня, что то, что я Блэкторн, не делает меня невосприимчивым к адскому пламени, которое он поднимет, если я буду ему пакостить. Позже я узнал, что диван в его кабинете был своего рода сувениром из его студенческих лет, подарком от братьев по братству. Так что я напихал собачьего дерьма в бумажный пакет, поджёг его и бросил на диван.
Да. Это того стоило.
— Наверное, да. — я останавливаюсь перед атриумом и прислоняюсь к дверному косяку. — Ты ведь знаешь, что тебе не обязательно это делать? Нам не обязательно это делать. Мы можем просто посидеть здесь, пока вечеринка не закончится.
— Я хочу услышать, как ты играешь. Если только ты не врал.
— Ладно. — признаю, эта девушка немного интереснее, чем я о ней думал.
Я сажусь за пианино, а она устраивается напротив меня на одном из немногих стульев в комнате. В тот момент, когда мои пальцы касаются клавиш, всё вокруг исчезает. Мой отец. Моя мать. Этот тупой чёртов званый ужин. Я будто плыву под водой, ноты вокруг меня, пульсируют во мне, пока я выколачиваю Les Adieux на клавишах, выплёскивая в музыку всё раздражение этого вечера. Я так поглощён произведением, что не сразу замечаю, что Амелия сидит рядом со мной, пока её рука не ложится мне на колено.
Я прекращаю играть, и именно тогда понимаю: для неё это не было политической игрой. Она здесь ради чего-то другого.
— Твоя мать была права. Ты действительно очень хорош. — прежде чем я успеваю её остановить, она наклоняется и прижимает свои губы к моим.
Это поцелуй, которого я не хотел и о котором не просил, и всё же я не могу удержаться и целую её в ответ. Я списываю это на злость, бурлящую во мне. На всплеск адреналина, вызванный моими родителями и тревогой этого вечера. Я прерываю поцелуй, отворачивая лицо от неё.
— Прости, мне не следовало этого делать.
— Я не жалею, Люциан Блэкторн. Более того, я намерена поцеловать тебя когда-нибудь снова.
* * *
В доме тихо, последний гость ушёл примерно полчаса назад. Как обычно, мой отец будет в библиотеке, потягивая свой шотландский виски, пока наконец не отключится и не заснёт на диване. После сегодняшних событий я подозреваю, что он уже без сознания, но чтобы убедиться, что он не застанет меня крадущейся по дому и не решит выместить на мне свою злость, я направляюсь к библиотеке. Звуки эхом разносятся по коридору. Мой отец что-то бормочет тихо, перекрываемый отчётливо женским голосом. Когда я подхожу, женский голос переходит в мягкие стоны. На мгновение я замираю, думая, что это моя мать, но потом слышу, как она говорит, — акцент густой. Она вскрикивает, и я выглядываю в щель двери, чтобы увидеть Соланж голой, согнутой над подлокотником дивана. Её запястья связаны верёвкой, которая натянута через мебель и уходит из моего поля зрения. Мой отец стоит позади неё, держа в одной руке мамин жезл, в другой — свой напиток.