Оказавшись в библиотеке, я чувствую знакомую завесу облегчения, словно попала в другой мир. Для меня это всегда было так — источник спасения, когда всё становилось слишком напряжённым. В детстве я терялась в мирах и сказках, далёких от моей реальности. Волшебные истории о принцессах и принцах, рыцарях и девах. Лишь повзрослев, я поняла, что жизнь вовсе не подражает вымыслу. На самом деле, если бы я хотела более точного описания, мне стоило бы читать мемуары сломанных детей и разрушенных домов, потому что даже Золушке, у которой жизнь дома была довольно дерьмовой, не приходилось просыпаться с матерью-наркоманкой.
Я смотрю вверх на ярусы книг, тянущиеся до самого потолка, и улыбаюсь возможностям. Бесконечный выбор историй, выстроившихся на полках за полками. Горя желанием начать, я резко разворачиваюсь — и врезаюсь в стену; горсть книг из моих рук падает на пол.
— О, чёрт!
Оказывается, стена — это тело. То самое тело, в которое я врезалась прошлой ночью, с крепкими руками и россыпью волос на груди, выглядывающих из-под расстёгнутой рубашки.
Не утруждая себя тем, чтобы взглянуть на его, без сомнения, раздражённое лицо, я опускаюсь на колени и собираю упавшие книги.
— Мне очень жаль.
— Похоже, я не могу избежать тебя, — говорит он с ноткой раздражения.
Я хмурюсь, слегка оскорбившись.
Лакированные туфли превращаются в колени, когда он опускается рядом со мной и поднимает несколько романов, упавших раскрытыми так, что мне становится неловко.
— Вижу, литературные вкусы моей матери не изменились. Если только это не твоё.
Мои щёки заливает жар смущения, когда он протягивает мне книгу — на обложке полуголый мужчина лапает обнажённое бедро женщины, чьё платье задрано, а его лицо зарыто в груди, выпирающие из корсета с полукапами. Вспоминая слова Лауры о неодобрении её мужа по поводу чтения, я хмурюсь ещё сильнее, лоб почти сводит от усилия. Я выхватываю книгу у него из рук.
— Ничего плохого в этом нет, даже если бы было.
— Я и не говорил этого.
Я наконец поднимаю на него взгляд, успев заметить, как его глаза скользят в сторону. Опустив взгляд, я вижу собственное декольте, выглядывающее из этого дурацкого платья, и быстро выпрямляюсь, отводя плечи назад.
Лёгкий захват моей руки заставляет мышцы напрячься, и когда он переворачивает моё предплечье, разглядывая шрамы, а его брови опускаются с тем, что я бы истолковала как отвращение, внутри груди распускается паника. Я хочу отдёрнуть руку, но моё тело застывает в шоке, пока я жду, что он спросит, зачем я сделала это с собой. Как я могла изуродовать собственную кожу — и, что хуже, ради чего?
На этот вопрос я и сама не могу ответить, кроме того, что тогда это казалось правильным. Было хорошо выпустить эту боль и ярость, от которых казалось, что я вот-вот взорвусь. Словно я выпускала все токсины из своей жизни и очищала кровь от демонов, как при экзорцизме.
Его большой палец проходит по скоплению тонких шрамов — худшее из моей боли навсегда вписано в кожу, — и моё лицо кажется запечатанным вулканом, со всем давлением и стыдом, закупоренными в голове.
Не задав ни единого вопроса, он отпускает меня и протягивает последнюю книгу. Прижимая стопку к груди, я изо всех сил стараюсь скрыть румянец на коже — доказательство моего унижения.
Пальцы сжимают мой локоть; мягкие прикосновения пускают холодок по коже, пока он помогает мне подняться. Когда я встаю, он отпускает меня, засовывая руки в карманы.
— Сомневаюсь, что боковые зеркала тебе сильно помогут.
Напряжение последних секунд сменяется обидой.
— Ровно так же бесполезно, как тебе клаксон.
Его челюсть дёргается, будто это его забавляет. Жест, который меня не забавляет.
— И всё же именно ты постоянно врезаешься во всё подряд.
— Может, если бы это “всё” не сливалось со стеной, я бы его замечала.
О боже. Я даже не хотела это ляпнуть. Правда в том, что этот мужчина совершенно несливаем, если такое слово вообще существует. Он — таинственное, внушительное присутствие, способное сжать любое помещение, в которое он входит. Интригующее и величественное — несмотря на шрамы.
Юмор в его глазах твердеет, превращаясь в злобу.
— Красивое платье. Уверен, моей матери было очень весело выбирать его для тебя. Не сомневаюсь, ей надоедает целыми днями наряжать кукол.
— Я не её… игрушка для переодевания.
Что?
Снова его губы дёргаются, словно он сдерживает смех, что лишь подогревает моё раздражение.