— Мама разрешает мне играть на улице.
Она, конечно, врала, и уже через минуту подъехала её мама, совершенно не обратив внимания на нарисованные сердечки и радуги, по которым она проехалась.
Я не сказала ни слова, но позже той ночью меня загрызло чувство вины. Настолько, что на следующий день я прогуляла школу, чтобы признаться в случившемся и уволиться, чувствуя себя полным провалом. А через год я узнала, что ту маленькую девочку убили. Её сбила машина прямо перед домом, пока она играла. Согласно статье, её оставили дома одну после школы.
Поджав колени к груди, я сижу на кровати, уставившись в стену напротив. Я даже не знаю, что значит то, что Лаура сегодня была на балконе. Настолько ли она психически нестабильна, чтобы попытаться прыгнуть или погнаться за своим мёртвым внуком через перила. Я знаю лишь одно: я не могу выбросить из головы картинку, где она лежит на асфальте с расколотым черепом. Я должна сейчас спать, но этот сценарий крутится по кругу, и опыт подсказывает мне, что он не прекратится, пока я не проверю, что с ней всё в порядке.
Холодный паркет бьёт по босым ступням, и я тихо иду к запертой двери. Приоткрыв её, я выглядываю и вижу пустой, тихий коридор, затем спускаюсь на один пролёт лестницы и прохожу мимо вестибюля, где резко останавливаюсь.
— Чёрт.
Сампсон поднимает голову, когда я подхожу, но не утруждает себя тем, чтобы сдвинуться с места, где он устроил герб Блэкторнов своей постелью на ночь. Вместо этого его большая квадратная голова медленно поворачивается вслед за мной, пока я крадусь мимо.
Его вид ещё больше треплет мне нервы, и я готова поклясться, что пёс это чувствует — по тому, как он настороженно следит за мной, пока я крадусь к лифту. Быстрая проверка, надеюсь, позволит мне закрыть глаза и хоть немного поспать. Заново начать завтрашний день.
Двери лифта открываются, и во второй раз за день меня накрывает звук криков. Я бросаюсь к спальне Лауры, но снова резко торможу, увидев Люциана, устроившегося на полу у её двери.
Одна нога согнута, локоть лежит на колене, из руки свисает стакан. Он удостаивает меня лишь мимолётным взглядом — глаза полны усталости и апатии.
— Я… прости. Я оставлю тебя одного.
Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но останавливаюсь и поворачиваюсь обратно.
— С ней всё в порядке?
Не глядя на меня, он слегка кивает и опрокидывает стакан.
— Тебе что-нибудь нужно?
Сжав губы в жёсткую линию, он качает головой.
Сердце колотится в груди — в основном из-за неожиданной встречи, но и потому, что этот мужчина нервирует меня до чёртиков. Я снова отворачиваюсь, но замираю на полпути.
— Мне… жаль за мой комментарий днём. Про твою одежду? У меня иногда понос изо рта.
Я ловлю вспышку неприязни на его лице, прежде чем он снова поднимает стакан. Звяканье льда возвещает о последнем глотке.
— Если ты не против… я просто хочу подождать, пока она успокоится. Просто чтобы убедиться, что с ней всё хорошо.
Он не отвечает. Даже не смотрит на меня, и у меня возникает ощущение, что моё присутствие его раздражает. На самом деле, кажется, что его раздражает почти всё — кроме этого стакана алкоголя.
К несчастью для него, я знаю, что не усну, если звуки её криков будут эхом звучать в моей голове всю ночь. Так что мне, по большому счёту, плевать, раздражён он или нет. Я сажусь на пол по другую сторону двери, подтягиваю ноги и обнимаю их руками. С этой стороны я не вижу его шрамов — только чёткий профиль привлекательного, но пугающего мужчины. Который даже не утруждает себя тем, чтобы признать моё существование.
То, как мы сидим молча, пока через дверь просачиваются стоны и рыдания — кажется вечностью. Голос Нелл ровный и командный, почти лишённый сострадания к женщине, будто она слишком устала, чтобы с ней возиться.
Люциан вздыхает и отводит плечи назад, и я задаюсь вопросом, как долго он здесь сидит. Что с ней происходит? Его рубашка расстёгнута, галстук ослаблен, словно ему пришлось устроиться поудобнее. Неловкая тишина всё ещё висит между нами.
— Твоя мама сказала, что ты играешь на пианино. Или играл. Она не уточнила, играешь ли ты до сих пор.
Я не самый разговорчивый человек. Господи, если бы сейчас у меня в руках была книга, его дыхание начало бы меня раздражать, но этот односторонний разговор с ним — просто нелепость. Наверное, было бы легче, если бы я смотрела на его изуродованную сторону. По крайней мере, я почувствовала бы к нему хоть каплю жалости, но с этого ракурса он выглядит просто как высокомерный, мрачный ублюдок с идеальной линией челюсти.