— Ты сказал, что те люди были нацистами. Почему я должен защищать или сохранять что-то, связанное с ними? Почему ты?
— Дело не в них. Их в итоге разоблачили внутри группы, и скажем так — это было тихое дело двух людей, поглощённых собственной работой. Поэтическая справедливость, полагаю.
Иными словами, немцев пытали и убили за их ложь.
— Это всё равно не делает это правильным. Значит, ты… ты создаёшь поколения людей, которым нравится причинять боль другим? Как это делает мир лучше?
Усмешнувшись, он стряхивает пепел с сигары и снова затягивается.
— Мир полон садистов и мазохистов. Ты либо находишь удовольствие в том, чтобы причинять боль, либо в том, чтобы её получать.
— Я не психопат. Меня не заводит хладнокровное причинение боли другим.
Он поднимает журнал рядом с собой, обрывая мой спор.
— Твои книги говорят об обратном. И дело не в хладнокровии. Тебя заводит потому, что ты знаешь, каково это. Потому что ты чувствовал, как лезвие скользит по твоей собственной коже. Ты чувствовал удар под рёбрами, когда боролся за глоток воздуха.
Мои мышцы каменеют. Воздух в груди увядает.
Он знает о Соланж. Он видел нас вместе. Другого объяснения нет.
— Для меня всё началось так же. Эксперименты. Проверка пределов. И скоро, мой мальчик, ты найдёшь радость в том, чтобы наблюдать, как другие открывают для себя то, что ты теперь знаешь как истину. Что в боли есть удовольствие.
ГЛАВА 17
Люциан
Настоящее
— Люциан! Так рад тебя видеть! — Патрик Бойд напоминает мне нечто среднее между евангелистом и продавцом автомобилей. С сияющей, приторно-правильной улыбкой на лице, он носит зализанные назад волосы, как гангстер-недоучка, который может цитировать библейские стихи, одновременно выпрашивая твой голос на выборах. Тонкая оправа очков должна придавать ему образ образованного человека, но на деле он выглядит просто растерянным.
Тонкая, холодная кожа соприкасается с моей, когда я пожимаю ему руку.
— Давно не виделись, Патрик.
— Как твоя мать?
— Хорошо.
Я никогда особенно не жаловал своего тестя, который никогда не скрывал, что благоволит моей матери. Учитывая его склонность к молодым женщинам, странно, что он находил её настолько привлекательной, что наводит меня на мысль о политической подоплёке его чувств.
— Давай без лишних формальностей. Я понимаю, ты наводил справки о Schadenfreude.
Брови взлетают вверх от удивления, он ёрзает в кресле и улыбается.
— Слухи быстро распространяются.
— Когда шуму достаточно — да.
— На самом деле именно твой отец рассказал мне о секретной группе. Перед смертью. Просто так и не успел по-настоящему свести меня с ней.
Возможно, я переоценил проницательность своего отца. Впрочем, в этом и заключается суть моей встречи с Бойдом — понять, какого чёрта Гриффин Блэкторн делал, делая этого человека посвящённым в круг столь влиятельных фигур. Всё равно что дать ребёнку поиграть с пультом управления ракетой.
— И в чём твой интерес?
— Я хочу стать частью этого. Одним из элиты.
Не отрывая от него взгляда, я изучаю тонкие, едва заметные движения его тела, выдающие спокойствие, в котором он пытается меня убедить. Постоянный тик глаза. Дёргающееся горло. Случайное трепетание ресниц и наклон головы. Будто все нервные окончания срабатывают одновременно, и он не может взять себя под контроль. Политики странные люди: они умеют носить маску перед публикой. Но поставь их перед кем-то, кого они действительно немного боятсяи они становятся куда более прозрачными.
— Ты осознаёшь природу этой группы?
— Люди приходят к вам за услугами. В обмен на… определённое развлечение.
— Садизм. И почему человек твоего положения захотел бы иметь дело с чем-то подобным? Учитывая твои прошлые проступки?
Скажи это, Бойд. Это политика.
— Насколько я понимаю, эта группа существовала поколениями, без чьего-либо ведома или вмешательства.
— Ты не производишь впечатления человека, способного спокойно наблюдать страдания других.
Губы изгибаются в улыбке, он закидывает ногу на ногу и откидывается в кресле.
— Я политик, Люциан. Я делал это всю свою карьеру.
Поднимаясь со стула, я сдерживаю раздражение от этой встречи и подхожу к окну. Внизу Иса толкает мою мать в инвалидном кресле, останавливаясь, чтобы указать на что-то вне моего поля зрения. Оранжерея, если судить по направлению её пальца.