— Какой в этом смысл? Они умрут. Здесь всё умирает.
— Тогда, может, хотя бы несколько горшков? Мы можем заняться этим вместе.
С наклоном головы она оглядывает меня с ног до головы.
— Что ты понимаешь в садоводстве?
— Я работала в ландшафтной компании около двух месяцев. Что тут сложного? Выкопать яму, закинуть семена и полить. Вуаля. Цветы.
— Ты безнадёжна, дитя. Но, если уж на то пошло, урок тебе, пожалуй, не помешает. Пусть кто-нибудь из слуг принесёт мои садовые принадлежности. А пока я хочу прилечь.
— Сейчас только полдень. Мы ещё столько всего можем сделать.
— Я устала. И мне холодно.
Господи, на улице сейчас, должно быть, градусов тридцать.
— Вы уверены? Я с радостью возьму на себя всю тяжёлую работу. Наполню горшки, выкопаю ямы.
— Завтра. Отвези меня в мою комнату.
ГЛАВА 19
Люциан
Шестнадцать лет назад
Тьма поглощает меня, пока я иду по тропе сквозь деревья к прогалине впереди. Луна всё ещё достаточно высоко, так что приливы ещё не накрыли пещеру, прямо под травянистым холмом, отмечающим её место. За краем море выглядит почти спокойным, там, где вдалеке стоят рыбацкие лодки.
Разговор с отцом давит, слово на моей шее якорь. Последние шестнадцать лет я пытался найти с ним хоть какое-то сходство. Настолько, что в конце концов почти полностью перестал пытаться. Мы разные. Мы всегда были разными.
И всё же часть меня жаждет понять эту возникшую во мне одержимость. Точку перелома между болью и удовольствием, жизнью и смертью. Что, если единственный человек, который это понимает — именно тот, с кем я не могу соотнестись ни на каком уровне. Тот, кого я не выношу в этом мире?
Концепция Schadenfreude выходит за пределы моего понимания. Как группа садистских детей, которые предпочли не эволюционировать ради своих развлечений. Я не нахожу удовольствия в страдании, лишь в его восприятии и фантазии о нём.
Но что, если он прав? Что, если это продолжит развиваться? Что, если мои будущие дети будут страдать от тех же неконтролируемых побуждений, которыми он наделил меня? Смог бы я искать поводы наказывать и издеваться над своим сыном так, как он делал со мной всю мою жизнь? Стану ли я однажды столь же жестоким?
Ответ — нет. Не потому, что я не верю его теориям, а потому, что у меня нет намерений приводить детей в этот мир. Что бы он ни думал, что открыл, это умрёт вместе со мной.
Тропа сужается вдоль края пещеры, и мои мысли приглушаются грохотом волн, когда я подхожу к пляжу. Трепет закручивается в моём желудке, напрягая мышцы при мысли о том, что впереди. Волнение от очередной проверки своих пределов и изысканная награда кульминации, которая всегда следует. Войдя в пещеру, я нахожу гибкую фигуру Соланж, её длинные тёмные локоны раскинуты по песку, руки уже стянуты над головой верёвкой, прикреплённой к указательному столбу, глубоко вбитому в песок, платье сбилось и обнажает бёдра.
— Ну что ж, ты не стала тянуть время, да?
Она не отвечает, и лишь когда я подхожу ближе, я замечаю неравномерную бледность её кожи.
Я замедляю шаги.
Фиолетовые цветы синяков усеяли её ноги и связанные руки. Ненормальный изгиб согнутого локтя, словно он вывернут не в ту сторону, поднимает тошноту в моём желудке, и я прижимаю ладонь ко рту.
Лишь когда я стою над ней, я наконец вижу пустоту в её взгляде, убеждающую, что в ней не осталось жизни, и ужас взрывается в моей груди, голова подталкивает мышцы двигаться и убираться отсюда к чёрту, но я не могу. Я не могу двигаться. Я не могу перестать смотреть на её безжизненное лицо. Этот образ теперь навсегда выжжен у меня в голове.
Горло судорожно сжимается от желания закричать, но тугой кулак сжимает мои лёгкие и не даёт этому вырваться.
Она мертва. Что ты сделал?
Чёрное насекомое выползает из уголка её распахнутого рта, и я морщу губу, когда оно перебегает по её лицу и зарывается в волосы, сбитые песком.
Нога дёргается, и я спотыкаюсь назад, падая на валун позади меня. Развернувшись на пятках, я мчусь из пещеры, вверх по тропе вдоль её края и через поле. Грудь горит, мышцы ног готовы рухнуть от усталости, но я не останавливаюсь. Я бегу, пока не достигаю каменной лестницы, где меня встречает Рэнд.
— Помогите! — мощный кашель разрезает хрип моего голоса. — Она… Помогите!
Колени наконец подгибаются, и гравий подъездной дороги вгрызается в мою кожу, когда я падаю на землю. Я выбрасываю ладони вперёд, чтобы не удариться зубами.