— Она была галлюцинацией, Люциан. Как и Джуд.
— Нет. Нет, нет, нет. Она лжёт. Её звали Соланж, и они её убили!
Опустив голову, моя мать вздрагивает от рыдания и промакивает лицо салфеткой, всё ещё зажатой в ладони.
— Тебе плохо, мой милый мальчик. Уже довольно давно.
Сквозь завесу слёз я смотрю на неё, понимая, что мне нечем её убедить. Нечего сказать, чтобы убедить доктора, который уже решил, что моё место здесь.
— Мама, пожалуйста.
— Не переживай, Люциан. — доктор Фойгт похлопывает меня по ноге и сжимает там, где моя лодыжка тоже стянута фиксаторами. — Для тебя ещё не всё потеряно. Твоя мать поступила правильно, поместив тебя сюда. У нас стопроцентный успех с нашей терапией отвращения.
Она так и не удосужилась взглянуть на меня, её глаза опущены в пол.
— Значит, с ним всё будет в порядке, доктор?
— Он в надёжных руках, Лаура. Не волнуйтесь.
— Его отец не хочет, чтобы кто-нибудь знал, что он здесь.
— Вы можете нам доверять. Мы будем держать все коммуникации строго через вас.
— Я ценю это, доктор. Спасибо.
— И, Люциан. — она смотрит на меня сверху вниз, и печаль в её глазах становится более решительной. — Не сопротивляйся им, дорогой. Это для твоего же блага.
***
Я открываю глаза и вижу над собой лица в масках. Слишком яркий свет нависает с потолка, словно насекомое, карабкающееся внутрь комнаты. Тошнота булькает в моём желудке. Пульсирующая боль в висках словно молотком вколачивается мне в череп.
Я пытаюсь поднять руку, чтобы прикрыться от пронзительной яркости, и она не двигается, всё ещё связанная кожаными ремнями кровати. Сердце бьётся в такт крови, шумящей в ушах.
— Что это?
Никто не отвечает.
На моё лицо кладут белое полотенце, и я дёргаю головой из стороны в сторону, пытаясь его сбросить, но что-то стянуто вокруг моей шеи, удерживая его на месте. Извиваться и брыкаться бесполезно против ремней, удерживающих меня.
Ледяная жидкость выливается на полотенце, и когда я задыхаюсь от шока, пропитанная ткань втягивается в мой распахнутый рот.
Воздуха становится меньше.
Резкая боль ударяет в пах, и я выгибаюсь на кровати, вскрикивая. Жгучий щелчок, как искра по самой чувствительной плоти.
Ещё больше жидкости стекает вокруг моего лица, и я снова мотаю головой на очередном судорожном вдохе. Второй разряд хлещет по моим яйцам, словно электрический ток проходит по мне.
— Блядь!
Стиснув зубы от боли, я выгибаюсь настолько, насколько позволяют путы.
Давление у горла ослабевает, и полотенце сдёргивают. Надо мной стоят размытые фигуры, пока я моргаю, смахивая воду с ресниц, и делаю долгие, мучительные вдохи, грудь колотится от жажды воздуха. Рядом стоит доктор Фойгт с женщиной, которую я никогда прежде не видел. Тёмные волосы и миндалевидные карие глаза. Возможно, азиатка.
— Я понимаю, у вас есть влечение к воде. Вы помните, как тонули, Люциан?
Пытаясь отдышаться, я не утруждаю себя ответом.
Ещё один удар электричества в пах, и мои глаза зажмуриваются, когда живот сводит судорогой боли.
— Нет. Я… я помню, как принимал ванну. И я заснул.
Ещё один щелчок, как удар хлыста по моим яйцам.
— Ай, блядь!
— Я не думаю, что вы заснули. Были доказательства того, что у вас была эякуляция. Семя обнаружили на плитке.
— С каких это пор… дрочить… считается, блядь, преступлением? — боль вибрирует в бёдрах и нижней части живота, поднимая холодную тошноту в груди.
— Меня беспокоит не мастурбация, Люциан. — он снимает перчатки, обнажая перстень-печатку. Моль, выгравированная на стали. — Меня интересует, насколько далеко вы готовы зайти.
— Нет.
Я качаю головой, но комната исчезает, размываясь в ослепительно белое за мокрым полотенцем, которое снова кладут мне на лицо.
— Нет!
ГЛАВА 22
Люциан
Настоящее
Я нечасто выбираюсь за пределы поместья, но одно я усвоил, имея дело с мошенниками: никогда не позволяй им увидеть, где ты живёшь.
Поездка на пароме плюс полутора часовая дорога до Бостона стоит того, чтобы такая мразь, как Франко Скарпинато, не ступала в место, где я сплю.
Я сижу на скамье в конце рыбацкого пирса Маккоркл, закинув локоть на спинку, и наблюдаю, как на меня пялится мальчишка. Рядом с ним мужчина постарше, предполагаю — его отец, насаживает червя на крючок, поднимая его словно для наглядного урока, но пацану, кажется, всё равно он слишком сосредоточен на мне.
Шрамы на моём лице обычно пугают младших, но неподвижный взгляд этого ребёнка заставляет меня задуматься, что же он видел — настолько худшее, что может смотреть монстру прямо в глаза, не моргнув.