— "Кошка о девяти хвостах". Девять плетей, девять жизней. Ты знаешь, откуда пошло это название? — он делает лишь короткую паузу и продолжает: — Египтяне верили, что, будучи избит жгутами из кошачьей кожи, человек обретает добродетель от плети.
Он втыкает предмет мне в грудь, и я с хмурым видом качаю головой.
— Твой отец решил, что это будет хорошей возможностью для тебя научиться нашим методам.
— Каким методам?
Он дёргает головой в сторону Роберта.
— Пятьдесят ударов. Со всей силы.
— Нет.
Я оборачиваюсь к отцу, и это лишь ослабляет мою решимость. Он смотрит на меня сверху вниз, обнажив губы в отвращении.
— Мне бы не хотелось думать, что ты размяк после наших терапевтических сеансов, Люциан. Ты на собственном опыте знаешь, что чувствует эта плеть на плоти. Ты выжил.
— Даже не получив половины ударов.
Мой взгляд перескакивает на Роберта, который, кажется, дрожит ещё сильнее, и возвращается к доктору Фойгту. Я помню каждый удар, опускавшийся на мою кожу. То, как он оставлял синяки и рассекал меня.
— Я не сделаю этого.
— Мы наблюдали за тобой годами. Каждая драка в школе. Каждое последующее отчисление. В тебе идёт внутренняя борьба между добром и злом, но что, если это твоё призвание, Люциан? Что, если ты генетически предрасположен к такому поведению?
— Каждая драка была самообороной. Я не стремлюсь причинять другим боль. Я не буду.
Губы доктора Фойгта сжимаются в линию, и он кладёт руку на обнажённые плечи Роберта, заставляя того дёрнуться от прикосновения.
— Мне жаль, мой друг. Мы не можем вам помочь.
Мужчина извивается, словно его внезапно захлёстывает паника.
— Пожалуйста. Я умоляю вас. Пожалуйста, сделайте это. Мне нужны деньги. Моей семье нужны эти деньги.
Змеиное ощущение ползёт у меня под кожей, пока я слушаю, как мужчина умоляет о своём наказании. Словно это я вдруг становлюсь злодеем за то, что не хочу его назначать. Я хмуро смотрю на него, голова кружится от путаницы, правильное и неправильное сталкиваются у меня в черепе.
— Отвратительно, не правда ли? — говорит доктор Фойгт. — То, как мы готовы страдать ради такой обыденной вещи, как бумага и чернила, которые отделяют богатых от бедных. Ты не знаешь этого чувства, Люциан. С рождения ты жил в богатстве. Ты не знаешь ничего, кроме комфорта и безопасности. Ты никогда не знал голода. Того, что значит делать всё, что угодно, чтобы накормить голодающую семью.
— Почему бы тогда просто не дать ему деньги?
— Ты представляешь, сколько их к нам приходит? Умоляя о пощаде. О подачке? Чем он заслуживает этого больше других?
Он проводит руками по плечам мужчины.
— Так мы хотя бы получаем что-то взамен.
— Пытая его?
— Это исследование. Основанное на науке. Эволюции. Он всего лишь катализатор. Переменная для тестирования.
— Он человек.
— Который пришёл к нам сам. Мы не искали его. Он был прекрасно осведомлён о том, кто мы и чем занимаемся.
— Хватит! Ты сделаешь, как тебе сказано, или, клянусь Богом, я засуну твою задницу обратно в тот институт ещё на неделю!
Голос моего отца гремит у меня за спиной, скользя вдоль позвоночника.
— Я не потерплю и…
Доктор Фойгт поднимает руку, заставляя отца замолчать, и на мгновение я думаю, что Гриффин Блэкторн набросится на него, как он делает с каждым, кто задевает его гордость. Но вместо этого он опускает голову.
— Мальчик решает сам, — говорит доктор Фойгт. — Назначь этому человеку наказание, и мы заплатим ему то, что он просит. Он уйдёт с суммой, превышающей его годовой доход. Или скажи ему, что ты отказываешься.
Челюсть мужчины дрожит, словно он вот-вот заплачет, но я этого не сделаю. Мой выбор. Я не позволю им превратить меня в чудовище.
— Я отказываюсь.
***
Прошло два дня, и отец намеренно избегал меня. Он не наказал меня за то, что, я уверен, счёл дерзостью. Будто меня вовсе не существует.
До сегодняшнего дня.
Я сижу на одном из стульев напротив его стола, сложив руки на коленях, чтобы он не заметил, как я ёрзаю. Напротив меня он держит свернутую газету и постукивает ею по поверхности стола, словно насмехаясь, одновременно глядя на меня. Я задаюсь вопросом, ударит ли он меня этой штукой.
В ответ на мои мысли он бросает газету передо мной, и она разворачивается на первой полосе, где заголовок гласит: Житель Бостона погиб ужасной смертью, бросившись с эстакады на оживлённую трассу.