Тошнота подступает к горлу, когда я замечаю имя Роберта Таккаса в тексте статьи.
— Скажи мне, как ты думаешь, что привело бы к меньшим страданиям? — насмешливые слова отца лишь сильнее вонзают нож в мою совесть.
— Это не моя вина.
— Не твоя вина? Представь, если бы он вышел отсюда с деньгами, которые просил?
— Я не позволю тебе винить меня в этом.
— Мне и не нужно. Ты винишь себя сам. Это написано у тебя на лице.
Слёзы подступают к глазам, злость и вина тянут и растягивают меня изнутри, разрастаясь.
— Ты мог дать ему деньги.
— Ничто не даётся бесплатно, Люциан. Ничто. Включая тебя. — он встаёт из-за стола, и, возможно, это всего лишь тени за его спиной, но он кажется больше, чем обычно. Более пугающим. Когда он обходит стол, мой пульс учащается, руки сжимаются в кулаки, в ожидании момента, когда мне придётся защищаться. — Этот мир состоит из сильных и слабых. Считается, что природа решает, кто выживает, а кто погибает, на основании определённых генов, данных нам при рождении. Но это неправда. Твой прадед и его отец до него были голодающими рыбаками. Мужчинами, которые не могли прокормить свои семьи. По всем законам он должен был погибнуть вместе со слабыми. В страдании, в боли он нашёл силу, и эта сила изменила его судьбу. — он тянется к наполовину выкуренной сигаре, лежащей на краю пепельницы, и поджигает её. — Однажды эта компания будет в твоих руках. И я боюсь, что она там погибнет. Поколения труда и лишений…
— Я не хочу её.
— Что ты сказал?
— Я не хочу твою компанию и твою тайную группу. Я хочу уйти.
Его глаз дёргается, когда он смотрит на меня в короткой паузе молчания.
— И что ты будешь делать со своей жизнью, Люциан? Играть на пианино? — в насмешке и презрении его голоса я стискиваю зубы, а он усмехается. — В мире тысячи и тысячи музыкантов. Но существует лишь одна успешная судоходная компания во всей этой стране. Построенная потом и жертвой.
— И кровью. Кровью невинных людей. Скольких ты убил, чтобы оставаться наверху, отец?
— Столько, сколько нужно. — он склоняет голову, будто изучая меня. Всегда пытается понять, о чём я думаю. — Чёрт возьми, ни один мой сын не будет зарабатывать на жизнь, играя на пианино. Ты с таким же успехом мог бы все эти годы заниматься балетом. Лишь по милости Бога ты так преуспел в спорте, как преуспел.
По милости Бога? Я пахал. Тренировался до изнеможения. Ни разу не пропускал тренировку и в итоге установил рекорды штата. Но, оказывается, всё это — по милости Бога.
— Ты возглавишь эту компанию. Ты займёшь своё место в Schadenfreude. Или я…
— Убьёшь меня? Как ты убил её?
— Кого?
— Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю. Я видел её. В пещере. Мёртвую. Я видел, как ты трахал её.
Его губы складываются в злобную улыбку человека, которому всё равно, что его поймали.
— Педофилку? Ту, что любила играть с маленькими мальчиками? Да. Я трахал её. А потом избавился от неё.
Непрошеные вспышки воспоминаний мелькают в моей голове, словно смутный сон. Красивая женщина. Длинные тёмные волосы. Её руки между моих бёдер. Похожая на Соланж, но, возможно, не такая экзотичная — будто разбавленная версия её.
— Ты был всего лишь мальчиком, когда мы наняли её няней. Шесть лет. Твоя мать с подозрением относилась к любому, кто проводил с тобой слишком много времени, поэтому мы установили камеры по всему поместью. — его голос сопровождает череду образов, всё ещё проносящихся в моей голове. — Всё началось с ощупываний. В основном в ванной. Она трогала тебя. В целом безобидно. Твоя мать… она всегда была очень заботливой, но с Моник — особенно.
Моник. Мисс Моник. При звуке её имени внутри меня вспыхивают новые образы. Хихиканье. Мягкие прикосновения. Щекотка и сжимающиеся узлы в животе.
— Твоя мать настояла, чтобы мы от неё избавились. — не сводя с меня глаз, он выпускает дым сигары. — И я это сделал.
Воспоминания кружатся и сталкиваются в моём мозгу, смешиваясь в бессмысленную кашу.
— Ты врёшь. Женщина, которую ты убил, была Соланж.
— По словам Фридриха, эта Соланж, о которой ты постоянно говоришь — результат травмы, полученной после смерти Джуда и насилия со стороны твоей няни. Галлюцинация.
Я не выдумал её. Я не мог. Она была настоящей. То, что она со мной делала, было настоящим. Я всё чувствовал. Я качаю головой, но даже когда готовлюсь спорить, перед глазами мелькают образы: моя мать, никогда не признающая присутствия Соланж в комнате. Слуги, бросающие на меня странные взгляды, когда мы проходили мимо вместе. То, как она исчезала из замка на несколько дней и появлялась лишь тогда, когда мне было плохо или я был в стрессе.