Приведя себя в порядок, мы вдвоем выходим из чулана и возвращаемся на вечеринку, ни один из нас не говорит ни слова. Когда мы входим в зал, мать отворачивается от группы наседок, с которыми болтала с начала вечера, и её глаза загораются.
— Люциан! Твой отец тебя искал! — её внимание переключается на Амелию. — И, Амелия, как приятно снова видеть тебя, дорогая. Тебе очень идет розовый. Где вы двое бы... — сузив глаза, она оглядывает её оценивающим взглядом, будто внезапно заметила беспорядок на голове Амелии. Тонкая улыбка играет на её губах, и она откашливается. Так она делает всегда, когда что-то вызывает у неё дискомфорт. — Амелия, милая, мы с твоим отцом обсуждали, не остаться ли тебе здесь, в поместье, на несколько дней. Тебе бы этого хотелось?
Моя кровь застывает в жилах, и я резко перевожу взгляд на Амелию, а затем на мать.
— Ну, это очень любезно, но... — запинается Амелия, будто внезапно став скромницей.
— Пожалуйста. Мы были бы рады принять тебя, — наклонив голову, мать бросает мне ту же фальшивую улыбку, которую она приберегает для жен друзей моего отца. — Не так ли, Люциан?
Г
ЛАВА
28
Исадора
Настоящее время…
Перекинув мешок с вещами через плечо, я захлопываю пассажирскую дверь старой «Короллы» Келси и машу рукой, направляясь к входной двери своего дома, мысленно молясь, чтобы моей матери здесь не было.
Слегка приоткрытая дверь — первый признак того, что что-то не так. Хотя тетя Мидж не из тех, кто запирает все двери и окна, как я, но она также не настолько доверчива, чтобы оставлять входную дверь открытой для любого встречного.
Я захожу внутрь, оглядывая одеяла, в беспорядке разбросанные на диване, где моя мать, должно быть, спала прошлую ночь. Пепельница на кофейном столике, переполненная окурками, говорит мне о том, что ночь была долгой. Одна из полдюжины пивных бутылок лежит на боку, из ее горлышка натекла небольшая лужица. В воздухе витает сернистый запах гари, как будто они пытались готовить, будучи пьяными.
Должно быть, вчера была вечеринка.
Звук всхлипываний привлекает мое внимание к кухне, и я наклоняю голову ровно настолько, чтобы увидеть босые ноги, торчащие из-за края кухонной стойки.
— Тетя Мидж?
Бросив сумку, я спешу к ногам и огибаю стойку, обнаруживая ее лежащей на боку в позе эмбриона; она прижимает руки к груди и рыдает.
— Тетя Мидж! — твердая плитка бьет по моим коленям, когда я падаю на пол рядом с ней и помогаю ей перевернуться.
Ее глаз распух, как слива, губа разбита и покрыта коркой запекшейся крови. Когда она смотрит на меня, темно-красные завихрения заполняют белки ее подбитого глаза, напоминая один длинный неправильный зрачок. Дрожа всем телом, она прижимает руку ближе к себе, но я тянусь к ней, осторожно отводя ее в сторону.
Вид ее расправленных пальцев вызывает приступ тошноты в моем желудке. В синяках и опухшие, почти черные, два из них, кажется, выгнуты не в ту сторону, определенно сломаны.
— Кто это сделал? — я отпускаю ее руку и убираю пряди волос, прилипшие к лицу из-за слез и крови. — Это была моя мать?
Хотя она не бывает жестокой, моя мать отчаянно нуждается в наркотиках и порой бывает глупа.
Она качает головой, глаза закрываются от очередного всхлипа.
— Нет, это была не твоя мать.
Услышав ее хриплый голос, я бросаюсь к шкафу, хватаю стакан, наполняю его водой и возвращаюсь к ней. Положив руку ей на затылок, я помогаю ей сесть, морщась, когда она вскрикивает, и подношу стакан к ее губам. Вода стекает из уголка ее рта, пока она жадно пьет, и при ее первом кашле я опускаю стакан.
— Мы... сидели. Разговаривали. Было мило, понимаешь? Болтали с ней. Стало поздно, — с дрожащей губой она смотрит в свой стакан. — Я спала, когда он вытащили меня из постели. Он сказал, что ищет Тони, парня твоей мамы.
— Диллер. Господи, тетя Мидж, — пропуская пальцы сквозь волосы, я подавляю раздражение и фразу «я же говорила», готовую сорваться с языка. Вместо этого я занимаюсь тем, что достаю лед из морозилки, заворачиваю его в ткань и прикладываю к ее сломанным пальцам.
— Они продолжали... бить меня. Спрашивали, что я знаю. Я слышала Дженни в другой комнате. Один из них, должно быть, прижигал ее чем-то, потому что я чувствовала запах, — очередной всхлип заставляет ее согнуться вперед, дрожа, и я наклоняюсь, позволяя ей прислониться лбом к моему плечу.
— Где она сейчас?
— Они забрали ее, — она поднимает голову от моего плеча, ее нос и щеки блестят от соплей и дорожек слез. Она выглядит такой беспомощной и испуганной. Вид ее вызывает слезы в моих собственных глазах. — Они сказали... что убьют ее.