Ведь, только что, буквально несколько секунд назад, он был в шаге — да что там! — в миллиметре от самой низшей и всеми презираемой касты «опущенных». А теперь, гляди ты! Уже обшмонал моих жертв и нагло и беспардонно претендует на половину награбленного.
Хотя, с другой стороны, ежели как следует подумать и разобраться, без его ушлой помощи я бы просто-напросто не додумался обыскать валяющихся в отключке пострадавших. Да и, как ни крути, а вписался он за меня по полной. В меру своих слабых сил и, вследствие полученных лёгких травм ограниченных возможностей, но всё-таки…
В общем, задавив жабу и решив, что «спокойные тылы» лучше чем лишняя сотня рублей, я опять пожал плечами и сказал.
— Поровну.
— А ты правильный пацан, мент. — Снимая робу и, начав вспарывать швы, сделал мне комплимент урка. И, вытащив откуда-то из-под воротника иголку с ниткой, принялся зашивать отобранные из обще кучи, мелкие купюры. — Если на общую попадёшь, скажу братве, чтобы тебя не трогали. В люди, конечно, тебе не выбиться, масть не та. Но, отсидишь свои годы нормальным, порядочным мужиком.
В лёгком ахуе, то есть, простите, в внезапно возникшем и, если честно, вызвавшим небольшой такой ступор, удивлении, я вылупился на хозяйственного зека. Который, вместо того, чтобы думать о том, каким образом выбраться из этого, если честно, уже начавшего немного надоедать и несильно давить на психику, замкнутого пространства, занялся, неуместными на мой взгляд, обыденными делами.
Я, вообще-то, здесь задерживаться не собирался. А ближайшими планами были не безпроблемная отсидка в общей камере и признание, безопасного для моей жопы прочих частей тела, «правильного» так сказать, статуса рабочей лошадки, а поспешное бегство.
Причём, сделать я это планировал, как можно быстрее, а ноги унести со всей возможной скоростью и, естественно, как можно дальше.
Так что будучи, в общем и целом, благодарным за обещанные в перспективе благоприятные рекомендации, я осторожно поинтересовался.
— А дальше что думаешь делать?
— Сразу надо дождаться ужина. — Заканчивая портняжное занятие и откусывая нитку, сообщил он. А потом, воткнув иголку обратно под воротник и замотав вокруг остатки нити, обстоятельно продолжил. — Этих, он мотнул головой в сторону валяющихся на полу и пока не подававших признаков жизни поверженных мучителей, разложим по нарам. Баландёру до пизды, так что пайку приму я. Поедим от пуза, а потом, на вечерней проверке, и начнётся настоящий кипеж. Нас, скорее всего, раскидают по штрафным изоляторам. А этих… А-а-а, да мне похуй, — тут он энергично и очень экспрессивно махнул рукой, — что с козлами «хозяин» сделает.
После чего, не сдержав эмоции, уголовник вскочил и отоварил каждого обутой в грубый ботинок ногой, по кумполу.
— Пускай в больничке поваляются. — Злобно процедил он. И, давая волю чувствам, высказался. — Обосцать бы их! Да, только они и так не жильцы. И уже по жизни опущенные.
Слегка прихуев (извиняюсь, в немом изумлении) я наблюдал за разыгрываемой мизансценой. Но, поскольку хитросплетения и прочие, безо всякого сомнения важные и нужные в уголовном мире периптелии блатной иерархии, меня интересовали мало, я прокашлялся и осторожно задал интересующий вопрос.
— А, как вообще из камеры выбраться?
— Ломись, не ломись, никто даже не пошевелится. — Ответил мне более опытный и сведущий в местных порядках сиделец. И, увидев мой недоумённый и вопросительный взгляд, пояснил. — Это ж пресс-хата. А у вертухаев негласный приказ. Тут хоть кол на голове чеши и во всю Ивановскую ори благим матом, они ничего не видели и не слышали!
«Мда-а уж! В каждой избушке — свои погремушки»! — С некоторой долей иронии, философски подумал я. — «Плетью обуха не перешибёшь, я поменять, давно и прочно заданный кем-то уклад, с наскока и кондрачка не получится».
Поверил я своему информатору практически сразу. И, скорее дурачась, чем надеясь на хоть какой-то положительный результат, подошёл к двери и, несколько раз сильно ударив по ней ногой, проорал.
— Отройте-е! Убива-а-аюу-у-т!
— Зря стараешься. — Щербато ухмыльнулся зек. И, привстав и, в очередной раз ударив по голове одного из зашебуршившихся пленных, уселся обратно. — Хотя, если всё тихо, тоже выглядит подозрительно. А так… Дела идут, контора пишет. А эти суки! — Тут он снова немножко попинал своих недавних обидчиков. — Исправно отрабатывают свою гнилую пайку!
Сколько сейчас времени я, конечно же, не знал. Но, по внутренним ощущениям было не больше пяти вечера. И до ужина и, следующей через полчаса после него, вечерней проверки, было ещё ого-го сколько.