И — хотите верьте, хотите — нет, а Небо услышало мою, пусть и невысказанную, но вполне сформировавшуюся просьбу.
А в свинарнике, на время превратившемся в «арену боевых действий» возник отец родной, спаситель и просто хороший человек, Петро Михайлович Ничипорук.
— Отставить, блядь! — Раздался его громогласный голос, разруливший или, по крайней мере, на неопределённое время отложивший, грозящуюся разразиться мордобитием ситуацию. И наделивший участников не очень понятными, но вполне себе образными эпитетами. — Ёбаные кони! — После чего встал между нами и, измерив пренебрежительным взглядом вымазанного в свином говне урода, брезгливо поморщился. — Нехайло, а пиздуй-ка ты, форму почисти! — Ненавязчиво, но, со вполне себе ультимативными, исключающими любое двусмысленное толкование интонациями, ласково предложил он.
Придурок, как оказалось, носивший звучную фамилию «Нехайло», набрал полную грудь воздуха но, стушевавшись под пристальным взглядом своего (правда, об этом он и не догадывался) спасителя, отдал честь и нехотя буркнул.
— Слушаюсь, товарищ прапорщик.
После чего, скорчил мне, по его мнению страшную рожу и, одними губами изобразив «пиздец тебе, сука», повернулся и быстро выскочил за ворота.
— Бузотёрим? — Окинув меня взглядом, без особого интереса полюбопытствовал Пётр Михайлович. — И, не дожидаясь ответа, вышел вслед за несостоявшимся плантатором.
Давая тем самым понять, что всецело доверяет нашей, начавшей плодотворно срабатываться команде и полностью спокоен на уборку говна на отдельно взятом стратегическом объекте, носящем гордое звание «свинарник».
— Зря ты так… — Укорил меня кто-то из сослуживцев, едва прапорщик скрылся из виду. — Теперь всем отделением пиздюлей отгребать будем.
— Да бля, погорячился. — Неопределённо пожал плечами я. И, дабы не плодить лишнюю ненависть среди товарищей, пообещал. — Постараюсь сам разгрести, никого не впутывая. — И, нисколько не смущаясь бросаемых на меня недоверчивых взглядов, как можно уверенней заявил. — Сам накосячил, сам и ответ держать буду!
И, не желая углубляться в неприятную для вех тему, взялся за вилы!
Страха перед будущими «разборками» не было совершенно. Ну, не убьют же меня в самом деле? Так… помутузим друг дружку, разобью пару-тройку хлебальников, получу несколько синяков и, скорее всего, посижу на гаупвахте.
Гораздо больше меня интересовали глобальные, так сказать, проблемы. Что делать с наездом КГБэшников и как вообще быть? С одной стороны, жалко было бросать всё, что уже успел наворотить и приобрести. А с другой, если обнаружили неопровержимые улики моей причастности к убийствам партийного бонзы с сыном и его приспешников то, в любом случае, светит «вышка».
И какого-нибудь определённого плана пока ещё не имелось.
Если честно, вообще ничего толком не было. Ни денег, ни документов.
От недавнего оптимистичного настроения не осталось ни следа и я попросту злился.
К тому же ещё этот… «помещик местного разлива»! Свернул бы я тебе твою, раскормленную на казённых харчах, разжиревшую шейку. Да вот только, стоит ли оно того? Мало мне Комитетского преследования, так ещё военную прокуратуру на хвост сажать?
Мерно работая вилами, я наполнял дурно пахнущей субстанцией подвозимые соратниками тачки и всё больше и больше склонялся к мысли, что в намечающихся разборках надо дать себя побить.
Без членовредительства, естественно. Но так, чтобы гарантированно загреметь в медсанчасть и, желательно, с забинтованной мордой. Мало ли, станут искать по горячим следам и, неведомыми для меня путями Создателя, сунутся в становившуюся понемногу родной, войсковую часть?
А с перемотанной узкими полосками марли головой, да ещё учитывая горячее желание отцов-командиров всячески замалчивать подобного рода происшествия и скрывать их от глаз вышестоящего начальства, шансы выйти сухим из воды увеличиваются многократно.
Так и не придя ни к какому выводу я, вместе со всеми, вяло проковырялся до ужина. После чего мы наспех умылись, кое-как привели форму в порядок и, почистив, сначала свежей соломой, а затем щётками с гуталином, сапоги, строем отправились на вечерний приём пищи.
Кормили нас смешанными с тушёнкой макаронами, почему-то называвшимися «по флотски». А на десерт был тонкий ломоть белого хлеба с квадратиком масла. Ну и, конечно же сладкий и горячий чай.
Старослужащие, как и в обед, не кучковались в общей массе, а заняли отельный стол. Время от времени бросая в мою сторону многообещающие взгляды. Долженствующие, по их мнению, нагонять на меня страх и вводить в состояние перманентного ступора.