Летел низко, удерживая высоту так, чтобы не касаться коридоров гражданской авиации и по возможности не возбуждать системы ПВО. Плотный воздух обтекал кокон, рвал его плоть встречными вихрями, но Кирилл подправлял потоки на ходу, словно опытный пилот, управляющий невидимым самолётом.
Пару раз, где-то поодаль, всё же рвануло. Сначала он почувствовал лёгкий толчок в структуре пространства, а уже потом, через доли секунды, увидел вспышки — далеко сбоку, за линией горизонта, взрывались боеголовки ракет. Комплексы ПВО, видимо, засекли — непонятный объект, нарушающий привычную картину неба, — и решили «потрогать» его радаром и парой подарков.
— Красавцы, — хмыкнул он, чуть меняя траекторию.
В другой раз где-то в стороне мелькнули тёмные точки — самолёты попытались выйти на перехват, но, пока земные системы опознавания прикидывали, что это за хрень несётся на гиперзвуке без транспондера и позывных, Кирилл уже проскочил мимо. На такой скорости любая попытка догнать его превращалась в пустую формальность.
Когда он опустился на знакомую плитку перед своим домом в Подмосковье, мир резко сменил краски. Сухой тибетский воздух будто отрезали — здесь пахло влажной землёй, хвойным лесом и чем-то домашним: дымом из соседней трубы, свежим хлебом из окна столовой на первом этаже.
К нему с гиканием и шумом высыпала троица жён Дмитрия — визг, вопросы, смех, попытки обнять, ощупать, убедиться, что это не иллюзия. Они повисли на нём со всех сторон, и на мгновение Кириллу стало чуть тесно — не физически, а в голове: два мира, война и дом, смешались слишком резко.
Лишь Елена стояла у дверей, не двигаясь. Руки скрещены на груди, плечи чуть напряжены, на лице — спокойствие, но взгляд… слишком внимательный, слишком тяжёлый. Она не бросилась к нему, не закричала, просто смотрела, пока все остальные мешали ему подойти ближе.
Когда девчонок удалось аккуратно отцепить, расставить по сторонам и отправить внутрь с обещанием «потом всё расскажу», он остался с Еленой фактически один на один. Тишина между ними на секунду показалась громче, чем весь недавний визг.
— Ну прости, милая, — сказал он, чувствуя, как слова не попадают в нужный тон. Развёл руками, как будто показывая пустые ладони. — С порталом этим вообще по‑дурацки получилось. Всё накрыло сразу, не до сообщений было… Зато теперь есть шанс вообще прекратить эту войну.
Она молчала чуть дольше, чем это было комфортно. Взгляд смягчился не сразу. В глазах читалось не «обида из-за мелочи», а то самое накопившееся: бессонные ночи, новости, шёпот где-то в коридорах, её собственные мысли о том, вернётся ли он вообще.
— Да понимаю я, — наконец выдохнула Елена, голосом чуть хрипловатым, будто она до этого долго молчала или уже успела наплакаться, пока его не было. — Понимаю, что сидя дома дела не сделаешь.
Она шагнула ближе, но остановилась в полушаге, словно всё ещё решая — обнимать его или говорить дальше.
— Просто… — она сжала губы, на секунду отвернулась, будто искала слова на крыльце, на стене, где угодно, только не в его глазах. — Просто в какой-то момент твои «дела» становятся важнее всего. Важнее сна, еды, новостей. Важнее того, что кто-то сидит здесь и считает, сколько часов от тебя нет ни одного сигнала.
Она всё же сделала шаг и положила голову ему на плечо, но напряжение в пальцах, которыми она вцепилась в его куртку, никуда не делось.
— Я понимаю мозгом, — продолжила она уже тише. — Что ты должен. Что ты, наверное, единственный, кто может распряжаться вот так — порталами, духами, кем вы там ещё прикрываетесь. Но это не отменяет того, что каждый раз, когда ты исчезаешь без слова, у меня внутри… — она дернулась, будто хотела подобрать нейтральное слово, но не нашла. — Как будто что-то тонкое рвётся. И я сижу и не знаю: ты жив? ты ранен? ты где вообще?
Она всхлипнула негромко, тут же сердито провела ладонью по щеке, будто запрещая себе слёзы.
— И самое мерзкое, — добавила она, уже почти шёпотом, — что я не имею права тебя останавливать. Не могу сказать: «останься», «не ходи», «будь просто… здесь». Потому что знаю, чем это может кончиться для всех остальных. И от этого вдвойне страшно.
Кирилл почувствовал, как эти слова тяжело оседают внутри. «Пустое» в горле застряло, стало каким-то несвоевременным и пустым в прямом смысле.
— Лена… — он хотел вставить шутку, смягчить угол, но язык не повернулся. — Я не то чтобы нарочно пропал. Всё завертелось так быстро, что…
Он запнулся. Оправдания звучали жалко даже в его собственной голове. На войне «не успел написать» часто означало «чуть не сдох».
— Я каждый раз думаю, что вернусь, — честно сказал он, уже без привычной бравады. — Я не герой из кино, что шляется по фронту ради адреналина. Я тоже хочу вот сюда, — он чуть кивнул в сторону дома, — и чтобы война закончилось, и чтобы похоронок не стало.