Оппозицию возглавлял Тубао Орси и три дня назад, в его лаборатории внезапно взорвался автоклав, унеся жизнь славного сына народа унгори. Именено так и сказал Енори выступая на телевидении, по поводу похорон члена Совета.
За ним, в дестабилизированном портале погиб его соратник — Мирао Ларги, и к месту назначения прибыл даже не труп, а мелкодисперсная взвесь, уделав весь приёмный узел и людей, стоявших в очереди на перемещение. Следом погиб самый молодой и подающий надежды член Совета, разбившись на воздушных гонках, что случалось чаще чем хотелось бы.
Так или примерно так закончили жизнь ещё десяток сторонников и организаторов оппозиции, и всё что они сейчас могли представить — едва ли тянуло на сопротивление. Но скандал конечно, попытаются устроить и тут нужно держаться наготове.
Человек ставший лидером оппозиции — Шинго Туран, ничего собой не представлял и явялся фигурой паллиативной и «зиц-председателем» Но надувался от гордости, внешне демонстрируя презрение к сторонникам Енори и покровительственное отношение к своим людям. Это безумно раздражало как тех, так и других, что в перспективе станет концом его карьеры в Совете.
Хараго Енори вошёл в амфитеатр как повелитель — тихо, словно ступая по чужим воспоминаниям. Белоснежное шало спадало с его плеч, капюшон бросал тень на строгий профиль, а знак Светоча на груди мерцал холодным, властным светом. Величие его не выглядело театральным, а отточено годами, потеряно и снова обретено в крови и страхе. В зале, где обычно слышались оживлённые споры, внезапно опустилась подавляющая тишина: даже шорохи воспринимались как крики.
Он оглядел зал. Каменные лица присутствующих не скрывали напряжения. Нарвадо Вури, владелец тысяч предприятий, сидел неподвижно, словно учитель, утративший веру в учеников. Созданная в его лаборатории капсула с мощнейшим ядовитым препаратом — внезапно обнаружилась на его рабочем столе, хотя никак, даже теоретически не могла там появиться. И это событие прошлось холодом по всем нервам. Он уже не считал, что победа близка и осталось лишь одно движение.
— Света Унгори, — произнёс Хараго, и зал откликнулся хором, но в голосах слышалась не радость, а испуганная солидарность: «Света… света…». Слова звучали как заклинание, которое необходимо произнести перед тем, как вступить в темноту.
Он сделал длинную паузу, и никто не смел нарушить её. В этом молчании слышалось всё: страх, подозрение, готовность к удару и пустота потерь.
— Вначале, — сказал он, — я прошу почтить память ушедших.
Стена негромкого шёпота прокатилась по залу; головы склонялись, глаза закрывались. Лицо Хараго Енори оставалось спокойным, но в спокойствии этом звенела сталь.
— Три дня назад, — его голос стал холоднее, — в лаборатории Тубао Орси произошёл взрыв автоклава. Погиб его сын, а сам он едва выжил.
Он видел, как по толпе прошла волна. Шепот, интонации, вопросы, которые никто вслух не формулировал. Тубао Орси сидел в первом ряду; его лицо было бледно‑белой маской, глаза — пустыми, как две дыры. Енори специально смешивал в кучу смерти своих и чужих сторонников, словно спрашивая у врагов ответа в двойном размере.
— Затем, — продолжал Хараго, — в дестабилированном портале погибает Мирао Ларги. На месте приёма осталась не тело, а пыль. Следом — молодой член Совета, разбившийся на гонках в небе.
Слова тихо падали в людей, словно холодные капли. Каждое имя — удар по хрупкой ткани доверия. Оппозиция, казалось, таяла: те, кто вчера громко топтал каблуками коридоры Совета, теперь прятали глаза и старались сделаться меньше.
— Это не серия случайностей. — сказал Хараго напрямик, и в его голосе не было жалости. — Это — послание.
Зал замер. Нарвадо Вури сжал губы, даже его маска спокойствия дала трещины. Перед глазами у него всплывала картина — капсула на столе, её металлический блеск, — результат уверенного взлома системы безопасности. Тот, кто смог доставить токсин до кабинета владельца — мог пойти и дальше.
— Шинго Туран, — произнёс Хараго Енори, — вы говорили о справедливости и праве на голос. Где эта ваша справедливость сейчас? Кто пойдёт на смерть за ваши речи? Вы говорили об оппозиции как о морали и законе, а теперь — что вы видите?
Зал наполнился гулом негласного возмущения. Туран вздрогнул, его губы дрогнули. Он упрямо словно ребёнок встал и попытался ответить ворохом слов, которые звучали слабее, чем требовалось.