В жёсткую оппозицию встали промышленники — те, кто привык считать только прибыль, а не потери. К ним присоединилась часть торговцев, в суматохе и внутренних раздорах фактически развалив свою партию. И, разумеется, партия «Вдохновение» — вечные дети системы, привыкшие к тому, что талант сам по себе уже оправдание. Они с одной стороны требовали подачек от государственных структур, новых вольностей, расширения культурных привилегий, а с другой — яростно отказывались принимать на себя хоть какую-то ответственность: за людей, за города, за будущее.
На сегодняшнее утро голоса в Совете разделились шестьдесят на сорок процентов в пользу Енори. Это ещё не триумф, но это случилось впервые за долгие годы и звучало подобием надежды. И число его сторонников всё увеличивалось. Не потому, что он умел красиво говорить, не потому, что шантажировал или давил, — наоборот. Он никого не уговаривал и никому не льстил. Он просто раскладывал перед ними документы, сводки, донесения с фронта, статистику по смертности и рождаемости, отчёты о падении городов. Показывал фотографии уничтоженных портальных узлов, пустых кварталов, детских учреждений, превращённых в лазареты. И делал из этого простые, страшно логичные выводы о будущем их мира.
Мира, уже трещавшего по швам — но ещё не окончательно сломанного. Мира, у которого всё ещё оставался совсем небольшой шанс.
Портальный артефакт настолько плотно и незаметно вплёлся в повседневную жизнь двух семей, что ни жёны Дмитрия, ни он сам, ни Кирилл с Еленой уже просто не представляли себе, как можно жить иначе. Как это — проснуться не под мягкий, размеренный шум моря, не под солёный ветер, врывающийся в приоткрытое окно, а под унылый гул городского трафика? Как — выпить первую чашку кофе не на набережной, у столика уважаемого Самвела Саркисяна, где бариста уже по взгляду знал, кому сколько сахара класть, а где-то в душной кухне многоэтажки?
Утро стало для них чем-то вроде тщательно выстроенного ритуала. Сначала — море. Свежий бриз, чуть влажный песок, медленно просыпающийся городок, пару неторопливых фраз с Самвелом, новости, пересказанные вполголоса вместе с поданным кофе. И только потом — Москва. Мгновение — и они уже в своей столичной квартире, как будто ничего и не было: тот же подъезд, те же соседи, тот же знакомый лифт, и только соль на губах да лёгкий привкус свободы напоминали, откуда они сюда явились.
Днём, каждый занимался своим. Учёба, встречи, отчёты, приёмы, короткие разговоры на повышенных тонах и длинные переговоры шёпотом. Но где-то на самом краю сознания всегда теплилось спокойное знание: этот день закончится не в пробке, не под вой сирены, а снова под шёпот волн. Вечером, закончив дела, они возвращались к морю так же просто, как кто-то возвращается со смены домой — шаг сквозь портал, и вот уже закат разливается по воде, воздух густеет теплом, а мир кажется гораздо менее враждебным.
А оттуда, уже практически не задумываясь, можно было в любой момент мгновенно переместиться в подмосковный посёлок, пока ещё выглядевший немного странным и даже нелепым: среди просторного, почти девственного ландшафта стояли всего три огромных дома, как высадившиеся на поляну корабли. Но совсем рядом уже трудились мастера, тщательно размечая землю под ещё четыре участка. На этих участках собирались строиться люди, чьи фамилии знала и боялась половина мира: министр госбезопасности Иванович, Председатель Центробанка Тупицын, глава Академии Наук, физик Архангельский и как-то удивительно легко, почти без скрипа, вписавшийся в эту компанию Константин Семёнович Ковалевский с молодой женой — менталисткой Еленой Сергеевной Жизневской.
Воздух в посёлке был особенным. Здесь уже пахло не только свежеспиленной древесиной и сырой землёй под будущими садами, но и чем-то ещё — деньгами, властью, амбициями, возможностями. Тут закладывали не просто фундаменты домов — тут неспешно, но неумолимо закладывался фундамент нового круга влияния, нового закрытого мира, в который попадали только по приглашению.
Фридрих фон Штауфен, когда-то давно прозванный Барбароссой, отнёсся к такому соседству более чем благосклонно. Для человека его возраста и его биографии перспектива оказаться бок о бок с министром госбезопасности, главой Центробанка, академиком и весьма неглупым Ковалевским стала не угрозой, а подарком судьбы. Наконец-то у него появлялись не только достойные собеседники, с которыми можно говорить о вещах, выходящих за рамки светской болтовни, но и, что уж там скрывать, отличная компания для неторопливых дегустаций хорошей еды и дорогих напитков.