Кирилл в этих спорах участия не принимал. Не хотел. Не видел смысла обсуждать то, о чём никто, по-честному, ничего не знает. Все их расчёты за пределами проверенных режимов были не наукой, а прилично оформленным гаданием. Вместо того чтобы спорить, он тихо сделал своё.
По его просьбе Дмитрий, с помощью своих жён и их лабораторий, поднял из расплава огромный кристалл сапфира — монолитный, гулкий, как кусок застывшего неба. Диаметром в метр, высотой в три. Эту глыбу выращивали, контролируя каждый микрон, каждый перепад плотности, каждую примесь. Благодаря эфирной очистке исходных компонентов кристалл получился идеальным — без малейших дефектов, без внутренних напряжений и трещин. В теории это позволяло влить в него больше ста мегатонн в тротиловом эквиваленте. Теория, конечно, не учитывала множество «если», но другого материала под такие задачи у них просто не было.
Работать с кристаллом Кирилл решил прямо в буферном мире. Без переносов, без промежуточных хранилищ. Если что-то пойдёт не так, если узор сорвётся, если кристалл не выдержит, — всё это и он в том числе, останется здесь. Не в их мире, не рядом с городами и детьми, а в этой выжженной, полуживой пустыне. Риск был запредельный, но хотя бы честный.
Армейские оружейники встретили его идею с мрачным энтузиазмом. Они закрепили контейнер с кристаллом на тяжёлых козлах — таких же, на каких обычно хранили и обслуживали крылатые ракеты стратегического класса. Поверх этого импровизированного «алтаря» они даже подняли шатёр, по привычке и правилам защищать технику от погодных условий. Но в реальности особого смысла в этом не было.
Как такового солнца в буферном мире не существовало — никакого привычного диска в небе, только ровное, тусклое, чуть сероватое свечение, исходящее откуда-то сверху, но не имевшего источника. Не шли дожди, ливни, да и любые другие осадки. Погода здесь будто застряла в одной точке — постоянные плюс пятнадцать и слабый, вязкий ветер, одинаковый в любое время «суток». Всё это давало странное ощущение остановившегося времени, и на фоне этого неподвижного мира шатёр над кристаллом выглядел почти издёвкой.
Но внутри, под этим нелепым шатром, шла работа, от которой зависело, возможно, больше, чем от любого стомегатонного удара. Здесь решали не вопрос тактики — вопрос предела возможностей их мира.
Узор, сплетаемый Кириллом, должен был породить не привычную для военных ударную волну, сметающую всё на тысячи метров метров, а волну разрушения самого вещества — тихое, слепое, абсолютное рассыпание всего материального в мелкодисперсную «атомную пыль». Не метафорическую, а буквально — разрыв межатомных связей, ломку материи на уровне, где уже неважно, что перед тобой: камень, кость или хитин.
Он уже пытался это сделать раньше. Несколько опытов показали: да, можно сместить акценты, можно уменьшить кинетический эффект, но полностью избавиться от ударной волны не получалось. Как ни перенаправляй потоки, всё равно возникала волна сжатия. Не такая, как от полноценной мегатонной бомбы, но вполне сравнимая с подрывом десятков тонн тротила. Для обычного поля боя это было уже серьёзно, но для некрополиса нулевой категории — лишь полумера.
Теперь он хотел убрать ударный эффект полностью и добиться того, чтобы вся собранная в кристалле энергия ушла в одно-единственное действие — разрыв связей. Без вспышки, огня и шара стремительно расширяющегося воздуха. Просто — мгновенное исчезновение всяких осмысленных структур. Для этого приходилось лезть в такие глубины метрики мира, куда раньше никто и не пытался сунуться.
И это было непросто, даже с накопителем, равного которому на Земле ещё не делал никто и возможно, ещё долго не сможет.
Иногда приходилось буквально вынимать уже частично впитавшийся узор — аккуратно, как хирурги вынимают осколок из тела, чтобы не повредить то, что ещё живо. Ошибка, допущенная на ранней стадии, могла потом умножиться в десятки раз и сорвать всю схему в самый ответственный момент. Пару раз Кириллу приходилось вычищать кристалл полностью — стирать всё, до последней нити. Каждый такой сброс порождал выплески энергии, уходящие в небо столбами бледного света, и свечение, очень похожее на северное сияние, только более бледное и одноцветное. Куполом оно накрывала лагерь, заставляя содрогаться от лёгкого, почти физического холода всех, кто мог случайно оказаться поблизости.