— Прошу вас, садитесь, — Кирилл поднялся им навстречу и заговорил на унгорийском.
Он уже достаточно прилично выучил их язык и мог общаться без помощи браслета‑транслятора. Лёгкий акцент ни у кого не вызывал улыбок — напротив, многие из гостей оценили вежливость принимающей стороны уважительными взглядами.
— Наша разведка выяснила расположение всех важных целей в центре обороны Тарвала и готова нанести удар, — продолжил он, делая приглашающий жест к экранам. — Сейчас вы увидите полную картину.
Он обернулся к начальнику штаба.
— Командуйте, товарищ генерал‑майор.
Генерал Зудов, до этого молча следивший за панелью с подтверждениями готовности, коротко кивнул. Подошёл к основному экрану, провёл ладонью по сенсорной панели активируя управление жестами, а затем левой рукой коснулся висевшей в воздухе иконки с изображением ракетного тягача и ракет на направляющих и следом чёткий, почти церемониальный взмах левой ладонью вверх, и сжал в кулак, давая разрешение на пуск ОТР.
Этот жест был уже не просто формальностью — его улавливали системы контроля, фиксировали в логе, и через цепочку подтверждений он становился тем самым «разрешением на атаку оперативно‑тактическими ракетами».
Земля задрожала от старта тяжёлых ракет. Волна раскалённых газов брызнула в стороны и ушла в небо отражённая специальными щитами. На экранах, переключённых на внешние камеры, десяток длинных серых сигар почти одновременно пронзили воздух, оставляя за собой плотные клубящиеся следы. Они уносились к цели на пределе тяги, ускоряясь, и через пять секунд, уже на подлёте, начали переходить в следующую фазу.
В верхних слоях атмосферы каждая ракета раскрылась, как гигантский механический цветок, сбрасывая обтекатели и защитные оболочки. Из контейнеров веером вышли по пять боевых блоков: компактные, обтекаемые, с поправкой на баллистику и ветровые потоки. Автопилоты разводили их в строгом порядке, выстраивая узор поражения так, чтобы накрыть весь штабной комплекс, крупные узлы связи, аэродром, хранилища горючего и смазочных материалов — всё, что держало на себе дыхание армейской машины Тарвала.
На одном из экранов, в режиме условной графики, это выглядело почти красиво: сходящиеся траектории, перекрывающиеся зоны поражения, аккуратные маркеры целей. В реальности каждая метка означала уничтожение сотен и иногда тысяч людей, десятки единиц техники и многие тысячи тонн боеприпасов.
Боевые блоки входили в грунт жёстко, с большим запасом кинетики. Каждый вбивался, как гвоздь, проходя верхний слой почвы и слабые укрепления, застывая на заданной глубине. Они вставали на задержку, коротко переговариваясь по закрытому контуру. Система ждала, пока последний модуль подтвердит готовность.
Когда активировался последний, все одновременно получили команду на подрыв. Внутри корпусов сработала синхронизация, и почти в один миг по всей площади комплекса вспыхнуло сразу несколько десятков вышибных зарядов.
Пятьдесят тонн диметилацетилена взметнулись в воздух, а вместе с газовой массой вверх ушли тысячи мелких шариков‑детонаторов и через мгновение войска Тарвала накрыло единым огненным облаком объёмного взрыва.
Огненный ураган уничтожал всё что находилось в радиусе поражения, в том числе и по блиндажам, бункерам, тоннелям. Волна огня и давления ворвалась туда, где люди рассчитывали отсидеться, но всё, что находилось в центре сожгло и разорвало в клочья. Бетонные перекрытия лопались, и выгорали, воздух в замкнутых объемах вспыхивал смесью пыли и паров топлива, человеческие тела превращались в обугленные фрагменты ещё до того, как осознавали, что произошло.
На поверхности тяжёлые многобашенные танки, гордость имперской армии, разносило так, словно их сделали из фанеры. Башни срывало и швыряло прочь, корпуса выворачивало, внутренности машин — боекомплекты, топливо, механизмы разлетались в стороны. Листы брони, вырванные взрывной волной, летели по небу ещё очень далеко, переворачиваясь и с визгом рассекая перегретый воздух, прежде чем вонзиться в землю или разрушенные строения на периферии.