Под звук этого барабана вокруг кровати крутился странный хоровод. Девицы, совершенно голые, двигались по кругу легко и свободно, не стесняя себя ни взглядом, ни прикрытием. Их движения выглядели то игриво, то обнажённо ритуально. Кто‑то расправлял пальцами волосы, кто‑то двигался в молчаливом танце.
Всё это — запахи, барабан, кристаллы, пляска — казалось частью какого‑то обряда или процедуры, не совсем понятной, но очевидно функциональной.
Ни одно из этих элементов не мешало ему приходить в себя; напротив, сочетание запаха полыни и размеренного почти гипнотического стука барабана действовало на сознание как мягкий катализатор. Его мысли медленно упорядочивались, тело переставало быть чужим грузом, а память выдавала отдельные фразы и обрывки событий. Улыбка одной из девушек мелькнула совсем близко — едва уловимая искра человеческого, чего‑то теплого в этой чуждой обстановке тоже подталкивала разум к ясности.
Но стоило ему окончательно пробудиться, открыть глаза, втянуть полный носом травяную горечь и перевести взгляд на дверной проём, как звуки тут же стихли. Девицы, будто растворившись в воздухе, исчезли из комнаты в два счёта; их шаги унеслись по коридору и перестали быть слышны. Осталась только пустота после пляски и ровное мерцание кристаллов, поддерживаемое тихим стуком барабана.
В этот момент в зал быстрым, уверенным шагом вошёл глава Совета — Хараго Енори. Властно, уверенно и размеренно. Хараго остановился, не делая излишних движений, и вгляделся в сторону одного из кристаллов, стоявших на высокой ножке. Он прищурился, словно читая сигналы, которые тот отдавал, и в его лице возникла смесь интереса и строгого расчёта.
— Почти всю грязь мы убрали. — Произнёс Хараго по‑русски, откуда‑то пододвинул стул и сел рядом, так близко, что Кирилл почувствовал сладковатый дымный запах. — Ты не только нахватал некроманы в ходе схватки, но и, когда убил тварь, получил её «последний поцелуй Смерти». Они зовут её Мать — Примиряющая.
Он помолчал, будто собирая слова, затем продолжил ровно, без излишней театральности:
— Твой друг Дмитрий, кстати великий целитель, вытащив тебя, первым делом убрал огромную часть грязи. Он сделал невозможное и вернул тебя с той стороны. Но то, что успело впитаться в эфирные каналы и в каналы связи с Матрицей Мироздания, увы, вывести куда сложнее а на вашем уровне понимания мира, практически невозможно, хотя целители Земли пытались.
Хараго наклонил голову, в его взгляде промелькнула усталость тех, кто видел слишком много.
— Мы, конечно, вычистили всё, что могли, — добавил он тише, — но… нам пришлось убрать всех личных духов. Они тоже оказались инфицированными, и с какого‑то момента по сути стали очагами интоксикации. — Но, — продолжил Хараго и внезапно в голосе появилась нотка благодарности, — втянув в себя огромное количество этой грязи, они спасли тебя. Это и есть — парадокс: забрав на себя отраву, они лишились себя. Такова плата за то, что кто‑то остался жить.
Он сделал паузу, складывая в уме картину произошедшего, и сказал почти как констатацию небывалого чуда:
— Собственно, твоя жизнь сейчас — череда почти невозможных событий. Целитель высочайшего уровня принял тебя сразу после боя, симбиоты забрали большую часть некроманы, а нам оставалось лишь стабилизировать организм и подчистить тонкие каналы. Бред и небывальщина, если всё взвесить — но факт есть факт.
Енори улыбнулся — не той улыбкой, что празднует победу, а скорее лёгким, усталым комментарием к чужой трагедии.
— Я особым образом рассказал о том, что именно ты совершил вашим руководителям, — добавил он, — чтобы ни у кого не осталось никаких иллюзий. Не уничтожь ты эту тварь, и Землю захватили бы орды нежити, и нам бы досталось широким потоком. Но видимо, Мироздание вновь хранило нас.
Старик вздохнул — долгий, немного печальный вздох человека, слишком часто наблюдавшего, как сталкиваются намерение и цена.
И вдруг, неожиданно для Кирилла, Хараго провёл чуткими пальцами по его волосам. Прикосновение было мягким, почти отеческим, лишённым официального дистанцирования. Это был жест, в котором сочетались одобрение и сожаление, благословение и одновременно напоминание о хрупкости дара.
— Твой подвиг будет отмечен золотой статуей в Великом Лесу, — произнёс он тихо, как бы говоря с самим собой и одновременно утверждая решение Совета. — Хоть я и уверен, что тебе это безразлично, но для нас это очень важно.
Кирилл почувствовал, как внутри снова что‑то смещается: не уверенный подъём гордости, а скорее тяжесть ответственности. Статуя — символ, который наверняка для унгори означал не только признание. Это делало его поступок менее личным, и частью большой машины смысла и власти.