Я застыл. Вдруг до меня дошло. Внук… боюсь, что теперь я больше никогда не увижу ни его, ни сына.
Мне действительно нужно время. Время переварить чужие воспоминания и понять где я и кто я теперь. Почему этому старику не дать своему внуку прийти в себя и начать этот разговор позже?
Мы с Грэмом встретились взглядами.
— Кажется, ты начал вспоминать. — мрачно заметил старик, словно прочитав что-то в моем взгляде.
— Это… цветок… — начал я.
— Молчи. — отрезал старик.
Грэм опустился на стул. Тяжело, словно ноги больше не держали. Он сидел, глядя в пустоту, и молчал. Долго молчал. Так долго, что я подумал, может, не будет говорить.
Потом он выдохнул, длинно, устало, и заговорил.
— Две недели, — глухо сказал Грэм. — Четырнадцать дней я провёл в проклятом лесу. Знаешь, где растут громовые цветы? В Разломе. Там, где молнии бьют так часто, что деревья наполовину обуглены. Там, где гроза не прекращается неделями.
Он замолчал.
— Я дважды чуть не попал под удар. Один раз молния ударила в трёх шагах от меня — звон в ушах стоял два дня. Потом наткнулся на грозового вепря. Знаешь кто это такой?
Я не успел ответить.
— Конечно не знаешь. Это тварь размером с быка, вся в шипах, плюётся молниями, я еле ушел. — Он показал руку. Я увидел свежий, еще не заживший ожог, красную полосу от локтя до запястья. — Это он меня зацепил. Несильно. Сильно — сейчас бы здесь не сидел.
Грэм поднял взгляд на меня. Глаза его были тусклые, уставшие.
— Я сидел три ночи в засаде, ожидая, когда цветок созреет. Три ночи под проклятым дождём, среди тварей. Без огня, потому что грозовые твари идут на свет. Без еды — я жевал кору. Когда цветок наконец созрел, я выкапывал его два часа. Два часа, потому что корни громового цветка как паутина: один неверный рывок — и всё разрушается.
Он поднялся, подошёл к коробу с мёртвым цветком. Пальцы дрогнули, когда он коснулся потускневшего лепестка.
— Это был мой шанс, Элиас, единственный шанс. Громовый цветок стоит тридцать золотых. Тридцать! Хватило бы на лечение, на все долги, на запас еды на год вперёд.
Голос надломился.
— А ты… ты полез к нему и всё испортил.
Старик с силой ударил по крепкому деревянному столу и тот кажется аж… треснул? Сколько же силищи в этих пудовых кулаках?
Миг — и перед глазами вспыхнуло воспоминание о том, как паренек осторожно переносит сверкающий молниями цветок в специальный короб и случайно кусочком незащищенной кожи касается его. Удар. Беспамятство.
Вот оно что… Значит, именно заряд этого цветка и убил парня, или его сознание. Потому что личности парня я до сих пор не ощущал, только обрывки воспоминаний.
— Элиас-Элиас… не ожидал я от тебя такого. Всякого ожидал, но это… Ты же знал, как он мне нужен и все равно полез…
Грэм посмотрел на меня долгим взглядом, словно принимая какое-то внутреннее решение.
— Когда ты очухаешься окончательно, Элиас… ты покинешь мой…
Слово «дом», которое он хотел произнести застряло у него в горле. И я вдруг понял его, вот так окончательно порвать отношения с единственным родным человеком, даже настоящим говном — трудно.
Наверное, поэтому он стиснул зубы и молча шагнул к двери.
А я вдруг заметил на руках деда черные немного пульсирующие прожилки, выглядывающие из-под рубахи.
Яд! — голову пронзила ясная мысль.
— Что это? Яд? — вырвалось у меня. Выглядел он… опасно.
— Не твоя забота, сопляк. Не делай вид, будто тебя это волнует после того, что хотел сделать.
Грэм зло посмотрел на меня и хлопнул дверью.
А я сидел, застыв.
Не все было понятно, но суть я ухватил: Элиас хотел украсть цветок, который Грэм добыл с большим трудом, чтобы продать для лечения того самого яда, который черными прожилками распространялся по его рукам.
Память Элиаса показала мне и многое другое: как он украл у соседки медные монеты, пока она оплакивала умершего мужа; как врал деду в лицо, клянясь, что больше не будет; как смеялся над стариком за его спиной с такими же отбросами, как он сам.
Я сглотнул, чувствуя чужой стыд как свой собственный. Эта эмоция передалась мне настолько сильно, будто я и был Элиасом.
Это сделал он, не я. Это был его выбор, его жизнь.
Теперь всё иначе. Теперь в его теле я.
Вот только для Грэма я внук, который своим поступком обрек его на смерть, испортил ценнейший ингредиент. Он не озвучил, что внук полез воровать цветок, но он это знал.