— Заячья шёрстка — самое доступное растение, — начал он. — Оно растёт почти везде на Кромке. Ещё есть живокост — его листья хороши для ран, но корень действует втрое сильнее. Мать-и-мачеха обычная останавливает кровь и снимает воспаление. Ну и росянка лесная — редкая штука, но если найдёшь…
— Все они слабые? — уточнил я.
— Слабые. — Грэм покачал головой. — Для настоящих ран не годятся, но для мелких порезов и… — он выразительно посмотрел на мою руку, — для таких дел сойдут.
— Впрочем… — он замолчал, словно вспоминая что-то. — Если получится правильно смешать, может выйти что-то путное. Не алхимические мази, конечно, но и в твоих отварах я поначалу сомневался, но ты добился хорошего качества, возможно и тут выйдет. Не знаю как работает твой Дар, но очевидно он тебе сильно помогает.
Я уже мысленно прикидывал, как это сделать. Для мази нужна основа — масло или жир, конечно можно было банально купить на рынке, но я хотел кое-что другое, свое. Я хотел растительное масло «выжатое» из орехов с уже полезными свойствами. Тот же лесной орешник рос на Кромке, я видел его несколько раз. В общем, найду что-то подходящее.
— А где на Кромке растёт живокост? — спросил я. — И мать-и-мачеха?
Грэм начал объяснять, указывая направления и описывая ориентиры. Живокост предпочитал влажные места, либо берега ручьёв, либо низины. Мать-и-мачеха росла на открытых участках, где солнце пробивалось сквозь кроны деревьев. Росянка… росянку найти было сложнее всего: она росла только в определённых местах, где почва была богата живой.
Я запоминал, одновременно выстраивая в голове маршрут на сегодня.
— Спасибо, — кивнул я.
Я вернулся в дом, чтобы умыться и подготовиться к выходу. Каждое движение было пыткой: больная рука напоминала о себе постоянно, и мысли то и дело возвращались к пульсирующей боли. Теперь я понимал, что имел в виду Грэм, говоря о трудностях во время закалки. Сосредоточиться на чём-то было почти невозможно.
Я осторожно, стараясь не надавливать на воспаленную кожу, обмотал предплечье чистой тряпкой. Потом умылся одной рукой, что оказалось неожиданно сложным — простейшие действия превращались в испытания.
Несмотря на боль, я заставил себя сделать легкую разминку. Тело нуждалось в движении, а мышцы в работе. Я ограничился приседаниями, наклонами и несколькими кругами бега вокруг дома. Шлёпа проводил меня недоумённым взглядом — видимо, не понимал, зачем человек добровольно себя мучает. Но мне было нужно заставить себя привыкнуть к нагрузкам. Теперь, с живой, восстановление будет быстрым — только успевай нагружать тело!
Когда я закончил, рубашка снова была мокрой от пота, а легкие горели. Зато я чувствовал себя живым. Боль никуда не делась, но теперь она была частью чего-то большего, не главным событием дня.
Завтрак я готовил одной рукой.
Это оказалось сложнее, чем я думал. Резать овощи, держать сковородку, разбивать яйца — всё требовало двух рук, но я приспособился.
После завтрака, во время которого Грэм успел рассказать пару историй из своей молодости, я собрался в путь.
Взял кинжал, палку, кувшин и трубочку (собирался наведать мурлык), и пару тряпок с кожаными перчатками — мало ли, что придется брать руками. Кувшин был вымыт, спасибо деду, потому что вчерашний сок уже испортился.
В кармане лежал треснутый кристаллик.
В этот раз пришлось брать заплечную корзину, а не обычную чтобы держать одной рукой палку.
— Следи за временем, — сказал Грэм мне напоследок.
Я кивнул и направился к Кромке.
Чем ближе я подходил к границе Кромки, тем отчетливее ощущал связь с лозой. Она была как тонкая нить, протянутая от моего сознания куда-то в глубину Кромки. Я чувствовал её настроение так же ясно, как чувствовал боль в руке: голод, скука и слабое любопытство.
Связь была стабильной даже на таком расстоянии — это меня удивило. Я-то думал, что придётся держаться поблизости, чтобы сохранить контроль, но нет — нить тянулась, не истончаясь и не обрываясь.
Это было обнадеживающе, как и то, что она безропотно подчинилась и не покинула тот пень, на котором я ее оставил.
На тропе в Кромке я наткнулся на небольшой трупик древесного грызуна. Он лежал на боку, уже окоченевший, но ещё не тронутый падальщиками.
Я остановился, глядя на него. Тут же в голове мелькнула мысль: лоза явный хищник, пусть и растительный, меня же она как-то собиралась сожрать? Будет ли она питаться падалью? Или ей нужна только живая добыча? Вот и проверю.
Я надел перчатку (на всякий случай), осторожно взял мертвого грызуна и двинулся к пню.