Через миг (по моим ощущениям) дуб начал делиться.
Я почувствовал, как огромная, плотная река живы словно делает крошечный отвод, едва заметный для самой реки, но огромный для меня. И этот отвод пошел через меня.
Это не было Поглощение — я ничего не отнимал силой, нет, со мной поделились в обмен на каплю собственной крови.
Жива заполняла мой духовный корень сначала медленно, потом быстрее и еще быстрее. И вот тут случилось то, чего я ещё не испытывал: корень начал расти, не наполняться до краев, а расширяться. Как мехи кузнеца, которые вдруг получили возможность раздуться шире обычного. Но я знал, что для этого еще рано — Дар еще не достиг ста процентов, чтобы позволять живе распирать корень и позволить прорасти. Мысленно я сделал заметку, что именно так и будет происходить рост Дара, переход на следующую ступень.
Я начал ее придерживать, однако поток был огромным. Да, не Древо Живы, но всё равно чистая мощь природы. И одновременно, помимо моей воли сработал новый навык «Слияние».
То самое, что родилось у метки, в работе с Виа. Но сейчас это не было сознательно, я им не управлял.
Просто поток живы был настолько плотным, что иначе принять его было нельзя.
И вот тут меня прошибло током, потому что поток нес не только живу — он нес память и я ощутил, как в меня вместе с потоком вливается век. Целый век дуба!
Сезоны. Холодные зимы, когда сок замирал. Жаркие лета, когда листва сворачивалась в трубочку. Дожди. Ветры, ломавшие соседние ветки. Корни, медленно, упорно, год за годом тянущиеся в темноту, нащупывающие влагу и обходящие камни. Другие деревья — те, что росли рядом, старели, падали и истлевали. Травники, что приходили под его крону за корой, желудями и железной стружкой. Один. Другой. Третий. Десятый… Дуб их не помнил по именам, не помнил их энергетику, но помнил их как короткие касания, как мелкие назойливые укусы, и забывал так же легко, как я забываю мошку, севшую на руку. Возможно они брали у него сок, отламывали ветки или сдирали кору — я не знаю… и он не знал. Просто помнил касания и мимолетное присутствие этих людей, которых и в живых-то уже, скорее всего, не было, а он все нес и нес в себе память о произошедшем. И будет нести еще сотни лет.
И весь этот поток информации хлынул в мое «Я» перегружая меня.
И я начал тонуть. Слияние, которое работало с Виа, здесь оказалось слабым. Виа была мне соразмерна, она была моим маленьким понимаемым симбионтом. Дуб был не симбионтом, он был… на порядки тяжелее. Его «я», — если у него вообще было «я», — весило как гора, а мое «я» весило как перышко.
Я поймал себя на том, что думаю медленно, очень медленно. И что хуже, думаю не как я, а как дерево. Я ощущал свои корни, скрытые в земле, в темноте, как живые; ощущал высоко-высоко вверху листву как кожу, и чувствовал как часть ее ловит солнечный свет. Ствол же был моим телом. И это было… естественно, спокойно и хорошо. Но это было еще человеческое переживание, потому что я разделял. А потом исчезло и это.
Я забыл на одну долгую секунду, что у меня есть руки, и что я стою на двух ногах. Я забыл, что я — Виктор. И самое удивительное, что мне было приятно! Я понимал, что когда перестаешь делить, давать имена, названия, то становишься цельнее сам с собой.
И в этом-то крылась опасность: это было не мое ощущение, не мое чувство жизни… и дуба во мне становилось больше, чем самого себя.
Если так продолжится, я потеряю себя. Нужно зацепиться хоть за что-то, что угодно! Что-то конкретное.
Странное дело, но ухватился я не за какие-то воспоминания, а за… запах мяты, которым всё пропахло в доме. Постоянные отвары на ней, чаи. И вот она словно ниточка начала разворачивать передо мной воспоминания. Как я первый раз ее сорвал на лугах, как принес домой и пересадил. Как заварил чай и этот чай мы пили каждый день вместе с Грэмом. Как ее подъедал Седой и иногда пощипывал Шлепа.
Всё это объединял запах мяты, а вместе с ним над запахом стоял дом, который мы отстояли и никому не отдали.
А следом пришли другие воспоминания. Про неудачные варки… про Виа, которая хотела меня убить… про Морну и ее звериные желтые глаза, которые поразили меня в первую, да и вторую встречу. Седой, которого я вылечил и который, останься он у своих сородичей, погиб бы.
Торговля с мурлыками.
Я цеплялся за это всё, за каждую мелочь, которая стала важна мне в этом мире. Цеплялся за то, чего у дуба никогда не было и быть не могло. Дуб не знал запаха мяты — он не знал «запах» вообще. Дуб не знал смех — он не знал звука вообще. Дуб не знал любви, верности и дружбы… Впрочем, последнее далеко не все люди тоже знают. Но главное, было помнить это наше различие. И я помнил.