— А как ты с такими проблемами можешь управлять своими пауками? — спросил я. — Ведь духовный корень…
— Не все проблемы в духовном корне одинаковы, — перебила она. — Мой расколот, но держится. И в каком-то смысле мое сродство с пауками сейчас даже сильнее, чем было бы с целым, закрытым Даром.
— Но…?
— Но оно того не стоит, — сказала Шурша, и в ее голосе впервые мелькнула тень чего-то живого, человеческого. — Ощущать дыру в духовном корне ужасно, Элиас. Надеюсь, с тобой такого не случится. Потому что боль в духовном корне — это как незаживающая рана: постоянные приступы, будто кто-то ковыряется в открытой ране, и не дает ей зажить. И так годами.
Я замер.
— Я этого не знал, — тихо сказал я. — Морна не говорила.
— У Морны другая ситуация, — ответила Шурша. — Ей нечего ощущать, ее корень в принципе ничего не накапливает, по сути расколотый сосуд. А вот такие, как я… как Малик… как Лорик…нам действительно больно. То слабее, то сильнее, но эта боль не отпускает никогда.
Я молчал, переваривая услышанное. Вот, значит, как. Я-то думал, что главная беда «треснувших» — это мутация тела да потеря контроля. А оказалось, есть кое-что похуже — тихая, нескончаемая боль, о которой они почти не говорят. Маленький Лорик, который сейчас спал в доме… он жил с этим каждый день. Значит, они привыкают «терпеть».
— Ладно, — Шурша шевельнула пальцами, и паутина под ней дрогнула, словно полностью послушная ее воле. — Я не жалуюсь. По поводу первой просьбы…
Седой вдруг тоненько пискнул у меня на плече, дернулся — и обмяк, тихо съехав мне на руки. Глаза его закрылись, дыхание стало ровным и глубоким.
— Первая просьба выполнена, — сказала Шурша.
Я подхватил обмякшее тельце мурлыка, чувствуя, как часто-часто бьется его сердечко под седой шерстью и с каждой секундой оно все больше замедлялось и замедлялось, пока не стало стучать ровно и медленно.
— Спасибо, Шурша, — сказал я.
Она ничего не ответила, просто полог перед ней снова поднялся, скрыв ее от моего взора.
Я несколько секунд постоял, а потом развернулся и пошел. Пока Седой спит, самое время отнести его Клыку и привести его кости в порядок, пока он ничего не чувствует.
Я вернулся во двор. Клык всё так же сидел у стены, и я подошёл к нему, бережно держа спящего Седого.
— Шурша погрузила его в сон, — сказал я. — Можешь начинать выравнивать кости. Если, конечно, сейчас ты можешь заняться этим.
Клык посмотрел на обмякшее тельце мурлыка, и кивнул.
— Хорошо, так и правда лучше — он не будет дергаться. Клади его сюда.
Я положил Седого на расстеленную Клыком тряпицу. Грэм, до этого молча наблюдавший за всем со стороны, подошёл и присел рядом на корточки, с интересом глядя на костника.
Клык глубоко вдохнул, размял пальцы и закрыл глаза. Лицо его напряглось, на лбу проступили жилы. Я понял: кости он видит каким-то внутренним зрением — тем самым, что давал ему Дар. Его пальцы осторожно прошлись по тельцу зверька, замирая то тут, то там.
А потом раздался первый хруст.
Тихий, но отчётливый, неприятный — звук ломающейся и тут же срастающейся кости. Седой дернулся всем телом, даже сквозь глубокий сон, и жалобно пискнул.
— Больно ему, — заметил Грэм.
— По-другому никак, — ответил я, — Я хочу развивать его, а для этого нужно убрать всё неправильно сросшееся.
— Да знаю я, — отмахнулся Грэм.
Через несколько секунд хруст повторился. Ещё. И ещё. Клык работал медленно, сосредоточенно, переламывая то, что когда-то срослось криво, и заново сводя кости в правильном положении. Седой вздрагивал на каждый такой звук, но не просыпался — Шурша погрузила его в действительно глубокий сон-наркоз.
Я вдруг задумался, а ведь ее паучков можно использовать, если проводить серьезные операции или если боль от ран невыносима.
Смотреть на это было неприятно, как и слышать эти звуки. Но так было надо. После этого Седой станет крепче, а без этого его не «улучшить».
— Когда ты узнал про пропуск? — вдруг тихо спросил Грэм, не отрывая взгляда от рук Клыка.
— Где-то до прихода Марты, точно не помню, — ответил я так же тихо. — Да это и не важно. Я его спрятал в Кромке, чтобы он не мог за мной «следить».
Грэм помолчал.
— И мне ничего не сказал.
— Тогда было не до того. Я просто избавился от «проблемы».
Старик хмыкнул — без обиды, скорее с какой-то усталой усмешкой.
— Ладно, — вздохнул он. — Это уже не важно. Хорошо, что ты вообще додумался, что от этой деревяшки можно ждать пакости.
— Мне Хельм сразу не понравился, поэтому и ожидал от него подобного — пожал я плечами.
Где-то с полчаса Клык работал над Седым. Хоть уже через пять-шесть минут хруст костей исчез совсем, но работа продолжалась.