— Стоящее или до пяти золотых…ты уже определись, — тихо буркнул Кальд, но пошел за оружием.
Мы же с Грэмом вышли во внутренний двор. Здесь располагалась просторная площадка, усыпанная утоптанным песком. В стороне стоял здоровенный деревянный стол для осмотра товара, а вдоль забора выстроились мишени — туго связанные снопы лозы и толстые деревянные чурбаны, испещренные глубокими зарубками.
Вскоре Кальд начал выносить оружие. Он сделал три ходки, выложив перед Грэмом с десяток топоров и секир разного калибра.
— Некоторые со слабым зачарованием на прочность и остроту, — пояснил кузнец, утирая пот со лба. — В твои требования вписываются.
Грэм не спешил. Он подошел к столу, взял короткий одноручный топор. Покрутил в кисти, взвесил, провел пальцем по кромке.
— Слишком легкий, — вздохнул он. — Ты же знаешь, Кальд, я люблю потяжелее. Как мне тварей пробивать?
— Ну… зато железо со слабым зачарованием, — возразил кузнец. — Очень крепкое. Почти не тупится, даже если по панцирю бить. Не сломается, зуб даю.
— Ну-ка открой рот, старый обманщик, — хмыкнул Грэм, — Небось зубов там уже не осталось.
— Да ты попробуй сначала. — отмахнулся Кальд.
Грэм не стал спорить. Он вышел на площадку и начал пробовать топор в деле. Сделал несколько резких взмахов, выпадов, нанес серию рубящих ударов в воздух.
А я смотрел на этих двоих и понимал, что Грэм наконец-то чувствовал себя «в своей тарелке» с этим человеком, который относился к нему как к равному. Может, дело было в том, что они были оба охотники, отошедшие от дел? И Кальд воспринимал его так же, как и себя — старым и…больным? Не знаю. Но во всяком случае, даже с Траном у Грэма не находилось такого «общего» языка, как с этим одноногим кузнецом.
— Твои старые кости еще что-то могут, — уважительно заметил Кальд, наблюдая за скоростью старика.
— Что-то могут, — кивнул Грэм, чуть запыхавшись. — Но не оно. Не мое.
Он отложил топор и взял следующий.
Я завороженно наблюдал за дедом. Он проверял каждое оружие не просто взмахами — он двигался. Восьмерки, резкие перехваты из руки в руку, смена хвата с ближнего на дальний, подшаг, рубка чурбака… Он не относился к выбору оружия как чему-то интимному. Даже глаза закрывал и словно прислушивался к тому, какой именно свист и звук издает оружие, рассекая воздух.
Да и я залюбовался стариком. Десятки и десятки лет сражений были в каждом его движении.
Он открыл глаза и отложил в сторону оружие, потом взял следующее —
двуручную секиру с широким лезвием. Он примерился и сделал пару тяжелых взмахов.
— Хорошая штука, Кальд, — с сожалением произнес он. — Но для меня уже тяжеловата. Будь я помоложе — да, а так. Я с ней слишком медленный. Твари в Хмари ошибок не прощают, чуть замешкаюсь — и всё.
— Кто-то только что хвастался, что у него в руках сталь. — ехидно заметил Кальд.
— Эх…– покачал головой Грэм, — Очень старая сталь, очень старая…
Затем Грэм взял другую секиру — с длинной, прочной рукоятью, широким полумесяцем лезвия и массивным окованным обухом. Грэм замер, просто держа ее в руках.
— С такой я начинал, — тихо сказал он, и в его голосе проскользнула ностальгия. — Первую свою серьезную тварь я взял именно секирой. Топорище тогда было кривое, из ясеня… эх… было время. Тварь была здоровая, панцирная. В ней эта секира так и застряла. Насилу выдернул, когда она сдохла. Думал, там лезвие и останется.
— Все через такое проходили. Кто выжил, конечно.
— Да… — ответил Грэм, — думал, либо сбегу, если останусь без оружия, либо сдохну там же.
Грэм пробовал одно оружие за другим. По его лицу уже тек пот, дыхание сбилось, но он продолжал искать то, что ему подойдет.
Наконец, он взял в руки одноручную секиру. Она лежала с самого края, неприметная, с темным, матовым лезвием и рукоятью, обмотанной потертой кожей.
Грэм сделал пару взмахов и замер. Глаза его загорелись.
— А эту чего сразу не дал? — он повернулся к кузнецу. — Чего в самый конец поставил? Она же в руку ложится как влитая.
Грэм присмотрелся к лезвию ближе.
— Да на ней даже зачарование есть. Руны вижу.
— Ага, есть, и руны, и зачарование, — хмыкнул Кальд, скрестив руки. — Да только она с проблемой, Грэм. С изъяном, который сводит на нет все ее достоинства. Те топоры, что ты смотрел, держат свои зачарования годами. А эта… эта жрет живу как не в себя.
Грэм нахмурился.
— Почему так?
— А потому, — Кальд подошел ближе и ткнул толстым пальцем в основание лезвия, — что контуры рун разрушились. Удерживающая руна сдохла. Видишь, узор разъело?
— Вижу, — кивнул Грэм, щурясь.