Потом наступили совсем тёмные времена. Чем больше мастер боролся и доказывал свою правоту, тем больше его закапывал неожиданный враг. Хлебников по-прежнему не мог понять, что он сделал и за что ему это всё вообще. Это сильно подкосило мужчину и пришлось несколько месяцев побыть в лечебнице.
Владимир Иванович не сдавался, но воином он не был. Вызвать на дуэль не мог, не будучи благородным, да и сражался лишь воззванием к разуму, что в этом случае не работало.
Добился он только того, что его начали сторониться почти все, как чумного. Слишком много вокруг его имени было скандалов. Как человек науки, он всего себя ей и посвятил, так что какими-то крепкими дружескими связями не обзавёлся. Поэтому и остался один на один с бедой.
— Ну хоть чина не лишили, не посмели, — горько усмехнулся он, говоря, что из научного сообщества официально его не изгнали.
Когда Клементьев написал тот самый труд, Хлебников было воспрянул. Потому что ну никак коллеги не могли поддержать подобное. И не поддержали, но и призывы мастера обличить обманщика прилюдно — проигнорировали.
Какая-то совершенно абсурдная и жуткая история.
После этого Владимир Иванович вновь попал в лечебницу, в этот раз почти на год. Душевное равновесие его окончательно пошатнулось. Благодаря исключительному дару Бажена Владиславовича удалось восстановиться.
Но больше бороться Хлебников не стал. Плюнул на всё и занялся тем, что ему нравилось. Изучал, создавал изумительные изделия и открыл музей. Научные работы перестал публиковать. Обиделся на коллег всё же.
— Приношу свои извинения, что невольно вынудил вас вспомнить такое, — искренне сказал я.
— Да ну что вы, — расплылся в улыбке мастер. — Вы же ничего не знали. Да и я думал, что давно уже пережил и забыл всё это. Ан нет, оказывается, не отпустило.
Безусловно, не всё можно простить и забыть. Когда вот так, без объяснений, разрушают твою жизнь — о каком вообще прощении может идти речь? Объяснения не могут оправдывать подобную подлость, но хотя бы причина будет понятна.
Я вспомнил про песнь прощения ассасинов и улыбнулся. Пожалуй, какой-то вид прощения может помочь.
Желание навестить Клементьева стало более настойчивым.
— А знаете, спасибо вам, ваша светлость…
— Александр Лукич.
— Александр Лукич. Спасибо. Выговорился и будто чуть вроде отпустило. Я же об этом никому и не говорил, — удивился он. — Всё думал, глупость же. Да и жаловаться неприлично на такое.
— Да вы и не жалуетесь.
— Верно. Просто понять никак не могу — почему? Не может же быть так, что только по причине подлости человека? Я же ему ничего сделал, учил его, по его же просьбе.
И таким он на меня непонимающим детским взглядом посмотрел, что внутри зашевелилась ярость. Он даже не злился на Клементьева, он возмущался несправедливостью.
— Он ответит за всё, — пообещал я.
— Ах, — снова по-доброму улыбнулся мастер. — Благодарю вас за эти слова. Но я же знаю, как всё устроено… Неважно, я вас совсем заболтал своим ворчанием. Вы же не за этим пришли, Александр Лукич. Так чем я могу вам помочь?
— Настоящими знаниями, конечно же. Расскажите мне про камни аспектов.
— С удовольствием! — Хлебников вскочил и приглашающе показал на дверь во двор. — Расскажу и покажу, если пожелаете.
Упрашивать меня не пришлось.
Мастер привёл меня в святая святых. Свою ювелирную мастерскую. То самое небольшое строение с черепичной крышей. Всё здесь говорило о страсти Хлебникова. Добрую часть приборов я не опознал, но все они сверкали чистотой и расставлены были чётко по своим местам. Вообще тут идеальный порядок соседствовал с творческим бардаком.
Ну прямо как у меня в лаборатории.
А центральное место на стене занимало что-то вроде картины. Только вместо живописи внутри рамы находились драгоценные камни. Все восемнадцать штук, прикреплённые кругом, как я и увидел в будущем артефакте. Символично, магия замыкается, хоть за границей есть и иное.
— Всю жизнь собирал, — с трепетом прошептал старик.
Я даже немного ошалел от его доверчивости. Передо мной было сокровище не только для души мастера-ювелира, но и натуральное. Пусть я не на высочайшем уровне разбирался в камнях, но стоимость увиденного явно была внушительной. Очень внушительной.
— За этого отдал родовое поместье, — без капли сожаления указал он на бледно-зелёный. — Александрит удивительной чистоты. Вообще александриты не самые дорогие, но этот красавец…
Его восхищение передалось и мне. Грани завораживали сиянием, а глубина небольшого камня была такой, будто там целый океан. Действительно удивительный экземпляр.