— Таких, как он, практически, мало.
Харквей задумчиво поглядел на него.
— Мистер Кадик, я не хочу, чтобы вы сочли это за недовольство. но по вашим замечаниям я понял, что вы не согласны с Лигой Малых Народов.
— Нет, — сказал Кадик.
— Моту; я спросить, каковы ваши политические воззрения?
— Я нейтрален, — ответил Кадик. — Аполитичен.
— Надеюсь, — вежливо сказал Харквей, — вы не обидитесь, если я спрошу — почему? Ведь даже мне уже очевидно, что вы умный и способный человек.
Вам очевидно все. устало подумал Кадик, кроме того, что вы не хотите замечать.
— Не думаю, что нашего Шалтая-Болтая можно снова собрать, мистер Харквей.
Харквей пристально поглядел на него, но промолчал. Затем он взглянул на вывеску' над освещенными окнами, куда они шли.
— Это и есть то место?
— Да.
Харквей продолжал смотреть на вывеску. Над надписью по-английски: «КАФЕ-КОНДИТЕРСКАЯ ЧОНА ЮИНА» и повторением ее иероглифами, стояли значки:
\/\\Х\ VXII <IX/V\Z/
— Странный алфавит, — сказал он.
— Но очень эффективный. Он основан на различных наклонных черточках. — Он показал на вывеску пальцем. — Считая каждое крестообразное пересечение за один такт, здесь восемь тактов. Если использовать лишь двухтактники, мы получим двадцать восемь возможных комбинаций. Обычно используются шестнадцать самых изящных и к ним добавляют еще двадцать семь черточек с тремя тактами, чтобы довести знаки до сорока трех — по одному на каждый звук в их языке. Поэтому этот письменный язык полностью фонетичен. Но на пишущих машинках ниори только восемь тактов. — Кадик взглянул на Харквея. — Так что совершенно точно, что ни одна черточка не похожа на другую. И в этом есть определенная красота. — Он сделал паузу. — Разве вы до сих пор не поняли, мистер Харквей, что все, что делают наши хозяева, будет более разумно и более чувствительно, чем наши собственные версии?
— Я приехал из Per Отея, — ответил Харквей. — У них гам нет никаких визуальных искусств и письменного языка. Но я понял, что вы имеете в виду. И что же говорится на этой вывеске — то же самое, что и по-английски?
— Нет, здесь написано: «Юньдживо Рен Трактру Риз». «Трак-тру Риз» можно перевести с ниори как «гостеприимный дом» — так они называют все наши кафе, рестораны или пивнушки.
— А что значит «Юньдживо Рен»?
— Это их версия «Чунг кво жень» — по-китайски это означает «китайский». Сначала они так всех нас называли, потому что большинство первых эмигрантов были из Китая. Но теперь они перестали нас так называть, когда поняли, что не всем нахМ это нравится.
Кадик открыл дверь.
В большом зале за круглыми столиками сидели несколько чужаков. Кадик наблюдал за лицом Харквея и увидел, как расширились его глаза. Он явно впервые увидел ниори.
Они были высокие и прямые. Их анатомия даже отдаленно не напоминала человеческую. У них было шесть конечностей — две для передвижения, и четыре для прочей деятельности. Тела их были покрыты бледной оболочкой, растущей неправильными секциями, так что по ширине промежутков между броневыми пластинами можно было судить о возрасте ниори. Но в первый раз никто на это не обращал внимания. Всех завораживали два пылающих фиолетовых глаза, широко расставленных на голове, похожей на шлем, и поразительно красивые рисунки на гладких раковинах лиц — синие на бледно-сливочном, как пластинки древнего фарфора. И все также видели гребни — изогнутые, прозрачные выросты, даже в освещенном помещении пылавшие внутренним синим, морозным светом. Ни один ниори никогда не мог остаться в темноте.
Кадик повел Харквея к двери в дальнем конце зала.
— Поглядим, кто есть в задней комнате, — сказал он. — Обычно в это время там собирается небольшая компания.
Задняя комната была освещена более ярко, чем зал. В центре, перед рядом пустых кабинок, стоял длинный стол. На одном его конце сидели три человека с чайными чашками и миской орехов между ними. Когда вошли Кадик с Харквеем, они вскинули головы.
Господа, — сказал Кадик. — могу я представить вам мистера Харквея, который приехал к нам с миссией от Лиги Малых Народов? Мистер Берджесс, отец Эксаркос, мистер Флинн.
Все трое обменялись рукопожатиями с Харквеем. Отец Эксаркос дружелюбно улыбался, лица других были насторожены. Священнику было за пятьдесят — седой, с впалыми висками, высокими надглазными дугами и квадратным, подвижным ртом. Говорил он на английском со странной примесью французских и греческих слов.