— Браво, — сказал Кадик.
— Вам понравилось? — спросил священник, наливая еще вина. — Я ждал кого-то, кто пришел бы и сказал мне, что Рэк опасен, потому что он кадровый военный. Но нет, таких не появилось. Вот поэтому я и изложил вам свою теорию о Любителях.
Через несколько минут Кадик поднялся, готовясь уйти, когда в дверь Эксаркоса постучал кто-то из прихожан. В дверях он кивнул и поздоровался с пришедшим. Это был Сперос Мулайос, подобострастный, с испуганными глазами на сером лице. Оба его сына решили полететь на Новую Землю Рэка, когда появился его крейсер, но сам Мулайос был слишком робок, чтобы лететь. А теперь, без сомнения, он боялся здесь оставаться.
Конечно, Эксаркос успокоит его и, может быть, даже заставит смеяться — так же, как заставил он Кадика. Тут было мало что можно сделать, — это все равно что мертвому припарки, — но Кадик был глубоко благодарен, что в Кварталах есть кто-то, кто может сделать хотя бы это.
В нас очень мало осталось, подумал он, не считая двух-трех мелких добродетелей, на которых нет пятен крови. Доброта, юмор, возможно, чувство братства… Может быть, если бы мы придерживались их, то не считали бы достоинством военные подвиги, никогда не стремились бы стать благородными или великолепными. Был ли когда-нибудь поворотный момент? Может, когда поля Карфагена засеяли солью, или когда Павел основал церковь… или когда первый пещерный человек заострил конец палки и использовал ее для убийства? Если так, то позади у нас длинный путь, засеянный мертвыми и кладбищами, пылью и пеплом.
Мы взяли все лучшее, что было за три тысячелетия тоски и борьбы за справедливость, подумал он, и превратили это в Инквизицию, концлагеря и НКВД. Каждое наше поколение растило своих сыновей на убой. И все же мы не являемся чистым Злом. Астереос прав: если бы все остальные расы были похожи на нас, то было бы терпимо. Или если бы мы сами были существами чистого Зла, бессовестной, торжествующей жестокости, то… тогда, возможно, мы вели бы войну с Галактикой радостно, и если бы потерпели неудачу, то, по крайней мере, в нашем поражении было бы какое-то величие.
Олаф Степлдон как-то сказал, вспомнил вдруг Кадик, что есть мастерство в чистом, незамутненном Зле, что это был бы личный способ реального выражения Веры, как и чистое Добро.
Трагедия людей состоит в том, что они вполне трагичны. Смешанные, пестрые сосуды противоречий, ангелы с ослиными ушами… Как там звучит цитата из Амброуза Бирса? Лучше всего не быть змеей…
Что-то из окружающего встревожило его. Кадик поднял голову и огляделся. Он стоял на углу Кванг-Чоу и Вашингтона, в трех кварталах от дома Эксаркоса.