Московии искоса взглянул на Сеу и Кадика, затем осторожно сказал:
— Спасибо. Вы были очень любезны, Сеф Эшон.
— Затем она погладила пальцами мою верхнюю левую конечность, — добавил ученый. — Я пытался восстановить все подробности, которые могут быть полезными, хотя все еще не понимаю, что вы имели в виду, сказав об «объекте» эмоций.
— Это трудно объяснить… — сказал Московиц, снова искоса взглянув на своих товарищей.
— Возможно, я сумею внести ясность, — сказал ниори Сеу. — Давайте, я попытаюсь. Слово любовь означает у нас не только беспредметную привязанность, но и к особенно сильному чувству, которое один человек испытывает к другому, к тому, с кем хочет спариваться. По самим словам и интонации, с которой Кэти говорила с вами, вполне ясно, что именно такую любовь она и имела в виду. Она уже дважды потерпела неудачу в выборе своей пары среди нас, поэтому обратилась к вам, отчаянно пытаясь вступить в нормальные отношения. Но в то же время она прекрасно знала, что союз одной расы с другой невозможен, и этот конфликт эмоций с реальностью, как сказал доктор Московиц, сделал ее безумной.
Оба ниори застыли на месте, как показалось Кадику, на целую минуту. Затем Сеф Эшон произнес официальным тоном:
— Рад был помочь. Удовлетворения всем вам.
И повернулся к двери.
Оран Зидх задержался, чтобы сказать Сеу:
— Мне хочется переговорить с вами позже, неофициально.
— Я прибуду в ваш офис через полчаса, — ответил Сеу.
— Вы очень добры. Удовлетворения вам.
И он вышел вслед за другим ниори.
— Вы потрясли их, — через секунду сказал Московиц. — Вы должны были позволить мне скрыть это.
— Мы скрывали это больше двадцати лет, — устало ответил Сеу. — Не думаю, что теперь мы причиним больший вред, говоря правду.
VII
КЛАДБИЩЕ КВАРТАЛОВ занимало почти акр земли, окруженный деревьями, в предместьях Города. Там у мертвых было достаточно места, чуть ли не больше, чем когда они были еще живы. Ниори выделили этот участок, хотя он уродовал таким образом план Города, и привезли надгробные плиты из синтетического камня, по которому легко было резать и который позже твердел настолько, что не поддавался уже ни инструментам, ни действию непогоды. За кладбищем плохо ухаживали, но у каменных плит, розовых или цвета прозрачного жемчуга, была определенная красота. Для ниори сама идея кладбища заключалась лишь в этой красоте. Они не могли понять болезненное стремление человечества к собственной падали.
Кадик пошел на похороны Берджесса, которыми заправлял притворно-сердечный протестантский пастор Келлин, и по пути рассматривал изображения на надгробных камнях, аккуратно поделенных на православных, протестантов, буддистов, даосов и неверующих. Именно такие символы изображались на них. Сам же Кадик представлял себе только один подходящий к месту символ: большой земной шар в бесконечности космоса, крошечная искорка, на которой когда-то жил творческий разум, ставший теперь лишь бледными надгробиями за темным занавесом смерти.
Он ничего не чувствовал, стоя у могилы Берджесса и глядя, как падают в нее комки дерна. Что можно сказать о человеке, когда он уже мертв? Слова пастора были фальшивы, как бывают фальшивы все такие слова. Они были неуместны — ведь человек уже мертв. От него ничего не осталось, кроме распадающихся молекул тела и обрывочных, искаженных воспоминаний в умах людей, которые окружали его. Он был просто именем, начертанным на воде.
Это был уже не Берджесс, думал Кадик, как и имена, вырезанные на этих кладбищенских плитах не являются реальными мужчинами и женщинами. Кладбище — просто символ, символ зияющей пустоты.
Когда Кадик глядел на звезды, они искрились холодным блеском смерти, и он чувствовал ледяную неподвижность пустоты между ними.
Человек всегда обращает лицо к некоей смутно ощущаемой цели, было ли это изображение солнца, напоминающее о теплых деньках детства и юности, или яркое, твердое, как сталь, звучное имя, символизировавшее в его далеком детстве мужественность — социалистические Мировое Государство, Закон о причине и следствии. Царство Божие, — или громадное небытие, чистая трансцендентальность, которая ломает человека и вовлекает его в темноту, когда он стареет.
Кадик подумал обо всех словах, о миллиардах слов, которые казались такими важными, когда их произносили. Можно было жить словами, жить в ослеплении, что ничего не существует, помимо слов, ткать неустанно из них яркие, сложные структуры, которые потом всегда разрушались и заменялись другими. И лишь в конце, когда вы приближаетесь к темной завесе, их гипнотический гул затихает у вас в ушах, а дальше — тишина!