Франтихи.
Машинист экскаватора нет-нет, да и крикнет им что-то неслышное, но, очевидно, смачное.
На той стороне котлована — разбитый деревянный дом.
Его жгут. Дым и пламя валят столбом, трещат доски, корчатся в огне черные скелеты железных прутьев.
Старая женщина стоит у дома-костра, что она забыла там, неизвестно. Или ей просто грустно?..
В следах экскаватора, в тени лежит грязно-синий снег.
Журчит на фоне румяного весеннего неба раскаленный воздух пожара. В его дрожащих струях размылись очертания синих крыш, труб и черных тонких пальцев ветвей. Ветер, мартовский ветер отнес дым в сторону, и в лицо пахнуло снегом, влажной землей и солнцем.
Шла весна.
Ренуар говорил:
«Нужно бродить и мечтать. Работаешь больше всего тогда, когда ничего не делаешь. Прежде чем разжечь печь, надо положить в нее дров».
Чтобы сразу отвести все сомнения в том, что великий французский живописец проповедует праздность (а есть у нас такие строгие читатели), позволю себе продолжить цитирование Ренуара:
«Загвоздка в том, что едва художник узнает, что он гений, он пропал! Спасение в том, чтобы работать, как рабочий, и не зазнаваться».
Читая эти мысли художника, ощущаешь весь галльский юмор мастера.
Ведь кто, как не Ренуар, проживший долгу ю-долгую и не самую легкую жизнь, многое повидал, и на его глазах не раз восходили фальшивые светила и блистали бенгальские огни пустоцветов, и он-то знал цену славы таких мастеров, как Мане, Дега или Сезанн.
Залогом побед этих мастеров был — труд, труд, труд!
Замоскворечье… Июль 1976 года. Прошумел летний дождь…
Мы шли с Юрием Ивановичем Пименовым по улице, на которой он родился. В синих лужах плыли розовые рваные облака, и опрокинулись маковки куполов церкви Ивана Воина, где по обычаю нарекли новорожденного Георгием.
Портрет Татьяны Пименовой.
Это было очень, очень давно.
— Вот этот клен, — сказал живописец и показал на огромное дерево, — я посадил мальчишкой.
Зеленое кружево ветвей бросало веселые сиреневые тени на мокрый асфальт. Порыв ветра тряхнул ветку «пименовского» клена, и нас обрызгало теплой июльской капелью.
Солнце пробилось через тучку, засверкала умытая старая Москва — маленькие особняки со смешными пузатыми колоннами, старинные серые доходные жилые дома с открытыми окнами.
В голубых стеклах скользили бегущие облака и отражался большой мир нашего города, такого знакомого, таинственного, родного и порою сурового. Мы вышли на мост.
Широкое московское раздолье раскрыло свои теплые, еще влажные от дождя ладони.
Дымка окутала дали, там шел ливень. Удивительная юная свежесть красок веселила, радовала душу.
— Люблю дождь, — сказал Пименов, — недаром в народе верят, что в дождь хорошо уезжать и приезжать. А ведь мы всегда в пути.
Луч солнца зажег золото кремлевских храмов и рассыпался по ряби реки. Вот этой дорогой, дальше по Волхонке, Моховой Юрий Пименов еще парнишкой ходил много лет сперва на работу, а потом на Мясницкую во Вхутемас.
— Юность! Хорошее это время. Все, кажется, тебе улыбается, хотя было голодно и холодно.
Да разве молодого человека могут серьезно пугать подобные неудобства! Мы решали тогда, в двадцатые годы, дела в искусстве только мирового масштаба. Например, нужен ли Тициан или Боттичелли.
Мастер улыбнулся.
— Теперь как-то пронзительно ясно, — продолжал Юрий Иванович, — сколько святых дорогих часов мы ухлопали тогда, в общем, на пустые, как теперь понятно, споры.
Однако я вспоминаю о той поре, как о большом счастье в моей судьбе.
Ведь заряд энергии, непреклонную чистую веру в правду нашей жизни, полученные тогда, не смогли сломить ни годы, ни болезни, ни неудачи.
Афиша к выставке «Борисов-Мусатов»
А они были.
Я пристальней вгляделся в лицо художника.
Глубокие складки избороздили высокий лоб, лучистые морщинки залегли у прозрачных, светлых, зорких и добрых глаз. Жесткие, сильно тронутые сединой волосы, мягкий рисунок губ.
Вскинутые надбровья и удивительный по детской, скорее юношеской, искристости взор. Взгляд человека, навсегда поразившегося прелестью жизни.
Мы бредем с Юрием Ивановичем не торопясь, шагом людей, которых именуют попросту зеваками.
Мимо летели, обгоняя и иногда подталкивая нас, спешащие куда-то молодые пары — длинноволосые и стриженые, в «мини» и «макси».
Навстречу шли москвичи, торопливо и озабоченно, не глядя вокруг. А в природе творилось истинное диво.
Вечерело.
Над ушедшими ближе к горизонту сизыми тучами, в самом зените, над городом, прямо за старым кружевным зданием главной библиотеки страны встала и перекинулась через все небо дуга неземной красоты, влажно посверкивая чистыми тонами спектра.