И тут же на мокрый асфальт улицы упала вторая радуга и разбилась, как в черном зеркале.
Люди возвращались с работы.
Многие — юноши и девушки — были очень заняты друг другом.
Пименов вынул маленький альбом и, пршцурясь, начертал быстро дома, машины, людей… и радугу.
Я увидел радость в его светлых глазах.
Он любил, очень любил Москву, своих земляков-москвичей… Его иногда вдруг толкали, куда-то спеша, прохожие, а он стоял, улыбаясь, как мальчишка, записывая еще один миг бытия, волшебного и неповторимого.
Никогда не забуду, как однажды я постучал в двери мастерской на Масловке и меня встретил сероглазый, седеющий, молодой Пименов. Веселый и озорной. Какой-то весь взъерошенный. На полу у мольберта стояли «Негритянки в березовой роще».
… Утро. Березовая роща.
Портрет Н. К. Пименовой, жены художника.
«Русский Парфенон» с белыми тонкими колоннами стволов.
Тишина, напоенная медовым ароматом трав и цветов.
Поют птицы.
И вот среди этого храма природы Руси — две негритянки, молодые, стройные, с удивительными чеканными силуэтами, с гордой статью и раскованностью, которая приходит вместе с уверенностью, что ты свободен.
Одна из девушек остановилась и замерла, похожая по своей грации на юную античную богиню. Она чутко прислушивается к музыкальной тишине березовой рощи. Ее подруга собирает букет цветов.
Несложный мотив. Но какова же глубина, какова планетар-ность его звучания!
Особо хочется отметить несравненную чистоту и целомудренность решения этого сюжета, присущие всему творчеству автора.
Что Юрий Иванович Пименов, умнейший и интеллигентнейший человек, читавший наизусть Тютчева, Блока, Аполлинера, сам один из немногих живых классиков нашего искусства, — я знал.
Но я ведал его лишь как создателя великолепных сюит, посвященных либо Москве, либо театру, либо «жизни вещей», либо зарубежным поездкам.
Этот холст был для меня неожиданностью. Находкой.
Бездонной по своей человеческой наполненности, гуманизму, свойственному москвичам, — народу доброму, терпимому и терпеливому.
И еще одно качество отличало это произведение, впрочем, как и многие другие картины мастера, — изысканная, отточенная, остроумная пластика решения, полная глубокого раздумья и мечты.
Как-то невольно я вспомнил возраст художника, немеркнущую свежесть, юность его новых полотен. А ведь их было расставлено у стен буквально десятки.
Новых. В светлых простых деревянных рамах…
Великолепные эскизы, сделанные по просьбе Сергея Апол-линариевича Герасимова к фильму по роману Стендаля «Красное и черное», ослепительные по художественности, таинственные, полные магии сочетания серых, жемчужно-белых и алых цветов. Причем манера исполнения эскизов станковая, словом, маленькие картины невиданного, вытянутого, широкого формата.
Вот один из эскизов к фильму.
Ночь. Вьется звездный полог. Мчатся во мраке вороные кони, управляемые черным кучером в черном цилиндре. Упряжка ярится, она догоняет уходящий от нас за край холста экипаж.
К освещенному лампионами подъезду подходят изысканные светские пары — женщины в длинных вечерних декольтированных платьях и мужчины во фраках.
И соединение ритма бешено мчащихся карет со степенно шествующими на прием фигурами создает неповторимое, особое состояние тревоги, какого-то странно неотвратимого, рокового действия.
— Художнику, — говорил Пименов, — можно простить ошибки и неудачи, но нельзя и не нужно прощать внутренний холод, безразличие к душе своего дела, бесцельность.
Искусством должны заниматься люди со страстной и чистой совестью.
Всякие коммерческие, карьеристские задачи никогда не были и не будут действительными заботами творчества.
Особенно страшно равнодушие, рождающее серость.
И это не только красивые слова.
Это — психология Пименова, смысл его художнической судьбы.
Однажды он прочел мне отрывок из Блока:
«Писатель — растение многолетнее. Как у ириса или у лилии росту стеблей и листьев сопутствует периодическое развитие корневых клубней, так душа писателя расширяется и развивается периодами, а творения его — только внешние результаты подземного роста души».
Думается, в блоковских строках — разгадка молодости и долголетия пименовского таланта, который с годами только набирал силу и остроту.