Этих излюбленных некрасовских слов шесть или семь, не больше, но они так связаны с его мировоззрением, что самая их повторяемость, самое его тяготение к ним выражают его творческую личность.
Так как поэзия Некрасова — поэзия угнетенных и обездоленных масс, еще очень далеких от победы над своими врагами, для нее наиболее характерны эпитеты, в которых отражается вся безотрадность и мрачность народной судьбы в ту эпоху. Эти эпитеты так органически связаны с поэзией Некрасова, что их можно назвать некрасовскими. Они встречаются в его стихах постоянно. Таковы, например, слова: «угрюмый», «унылый». Его пристрастие к словам этого рода было отмечено мною давно. Я приводил, например, такие стихи: «Угрюмы лавки, как тюрьма» (II, 20). «Угрюмый дом, похожий на тюрьму...» (II, 531). «Леса у нас угрюмые» (III, 278). «Налево был угрюмый лес» (III, 33). И горы у него угрюмы (I, 237), и тучи угрюмы (I, 33), и север угрюм (II, 421), и Нева угрюма (II, 215), и Кама угрюма (III, 138), и Иван угрюм (II, 307).
«Беден и зол был отец твой угрюмый» (I, 41), — говорил Некрасов об отце любимой женщины. И о своем отце: «угрюмый невежда» (I, 28). И о своей музе: «угрюмая муза» (II, 261) и т. д. и т. д.
Но, отмечая постоянство Некрасова в использовании этих эпитетов, я в своих старых статьях объяснял их исключительно его душевным складом, его темпераментом. Не видя их социальной природы, их исторической обусловленности, я пытался вывести весь некрасовский стиль из качеств его психики. Между тем именно как революционер-демократ, враждебно относившийся ко всей своей мрачной эпохе, к ее кнутобойству, угнетению, палачеству, он, выражая чувства пробуждавшихся к протесту подъяремных крестьян, не мог не окрашивать свою поэзию тем общим лирическим тоном, к числу многих компонентов которого относятся также и эти часто повторяемые эпитеты: «угрюмый», «унылый»:
«Мечты мои унылы» (I, 83). «Унылый, сумрачный бурлак» (II, 90). «И тот напев унылый» (II, 383). «Уныние в душе моей усталой, уныние — куда ни погляжу» (II, 369). «Что теперь ни встретишь, на всем унынья след заметишь» (II, 21) и т. д. и т. д.
Но в этом унынии не было ничего безнадежного, безвыходно скорбного, так как в большинстве случаев здесь говорилось о таких временных, преходящих явлениях, которые при других обстоятельствах должны были непременно исчезнуть.
Третье любимейшее слово Некрасова, встречающееся у него наиболее часто, тоже неотъемлемо от всей его лирики. Оно является одним из самых заметных эпитетов в его словаре. Это слово «суровый», то есть неприязненный, воинственно строгий, исключающий примирение с врагом. Что Некрасов вкладывал в это слово именно такое содержание, свидетельствуют, например, такие стихи:
К чему только не прилагал Некрасов этот свой излюбленный эпитет! «Нет! в юности моей мятежной и суровой...» (I, 29). «В ночной своей кофте, сурово старуха-Забота сидит» (I, 70). «Ты много вынесла гонений, суровых бурь, враждебных встреч» (I, 414). «Опять один, опять суров» (II, 7). «Увы! кто знает? рок суровый всё скрыл в глубокой темноте» (II, 15). «Чьи не плачут суровые очи» (II, 59). «Прочна суровая среда» (II, 90). «Медлительно, важно, сурово печальное дело велось» (II, 174). «Лежит неподвижный, суровый» (II, 174). «Сурово метелица выла» (II, 176). «Не зол, но крут, детей в суровой школе держал старик» (II, 523). «Я знал другой суровый, зоркий суд» (II, 594).