Нашего внимания заслуживает здесь, главным образом, то, что образ Грандисона во многом стал идеализированным портретом самого автора. Ричардсон является не только первооткрывателем романа; он стал первым, кто использовал этот жанр для проявления «образа самого себя». И это произошло за шесть лет до того, как Руссо задумал своего Сен–Пре.
Как и водится, принцип отражения «собственного образа» имеет свойственные ему внутренние недостатки. С ними мы сталкиваемся уже в «Вертере». Первое, на что обращает внимание читатель в «Вертере», — это то, что образ героя несет в себе глубоко личные черты; второе — это то, что история, рассказанная в романе, чрезвычайно проста. Между первым и вторым впечатлениями существует очевидная взаимосвязь. Сюжет в «Вертере» выражен лишь постольку поскольку. В первую очередь, это роман, рассказывающий о «душе» героя. В нем говорится о его чувствах, его мыслях, его переживаниях. Выражаясь иными словами, можно было бы сказать, что если ремесло романиста сравнивать с профессией оператора, то Ричардсон сумел направить свою камеру на мир вокруг себя. Гете, напротив, поместил зеркало в сердце своего героя, направив камеру на то, что отражается внутри него. Это придало роману новые черты внутреннего единства и напряжения; но мир, отраженный в маленьком зеркале, вскоре начинает надоедать.
Эта проблема со всей очевидностью выступает в романе «Оберман», принадлежащем перу Этьенна де Сенанкура, молодого писателя–дилетанта, наделенного даром к живописи и совершившего путешествие по Швейцарии за несколько лет до того, как написал свой роман. Книга вышла в свет в 1804 году и осталась практически незамеченной, несмотря на то, что стала тем, что по праву можно назвать «классикой литературы андеграунда», оказав огромное влияние на многих великих писателей, включая Бальзака. Образ Обермана — это собственный портрет самого писателя; он изображает молодого меланхоличного поэта, переезжающего с места на место, останавливающегося в разных гостиницах и снимающего меблированные комнаты, где он предается на бумаге собственным «мечтаниям». Он был несчастлив в любви: его возлюбленная предпочла его другому. Наконец, попав в Швейцарию, — страну великолепных мистических ландшафтов, — он продолжает испытывать главное ощущение своей жизни: скуку — ennui, вскоре приобретшей название «le mal d'Obermann» — «болезни Обермана». Парадокс его переживаний состоит в том, что солнечный свет все равно кажется ему «бесполезным», несмотря на то, что дождь, идущий за окном, постоянно его угнетает. Большую часть своего времени он проводит в состоянии полного безучастия, не испытывая никаких желаний и чувств. Только созерцание природы дает ему глубокое ощущение некоего скрытого смысла, и тогда скука — ennui — на время исчезает.
Эта объемная книга (написанная, как водится, в эпистолярной форме) не имеет сюжета. Все мысли Сенанкура были направлены на то, чтобы выразить собственное разочарование в жизни, сопровождаемое отдельными проблесками смысла. Целыми днями он сидит со своей камерой, направленной прямо в сердце героя. Но в нем ничего не отражается; только плывущие мимо облака…
Иными словами, роман стал более личным, более субъективным, потеряв свое четко выраженное стремление вперед.
Уильям Б. Йитс выразил эту проблему в следующем трехстишии:
Рыбы Шекспира плыли от берега вдалеке;
Рыбы романтиков плыли в сетях, зажатых в руке;
А нынче что там за рыбы барахтаются на песке? (1)
Йитс хотел сказать: искусство Шекспира опирается на объективный материал; художник подобен рыбаку, отправляющемуся в дальнее море, чтобы закинуть там свои сети; романтики, наоборот, остаются ближе к своему дому, к берегу, и в отличие от предыдущего улова, их рыбы не те морские чудовища, свободно странствующие в океанах, но лишь мелкие существа, застрявшие между дырами сетей. Тенденция субъективизации, «персонализации» романа привела к тому, что рыба, пойманная художником, и вовсе перестала плавать; романы превратились в бессюжетные книги, наполненные описаниями чувств героев.
Тогда, в первые годы девятнадцатого столетия, никто и не подозревал о назревавшей проблеме. Царство воображения казалось землей обетованной, необъятным девственным континентом, наподобие Африки. И каждый романист стремился к тому, чтобы завоевать эту землю.