В 1807 году, в то время, как в Германии один за другим поглощали романы о страстных любовных похождениях, молодой француз по имени Бенжамен Констан совершенно искренне осознал эгоистическую природу собственных любовных увлечений. Герой его романа «Адольф» влюбляется в возлюбленную одного немецкого графа, — в большей степени из–за того, что она принадлежит кому–то другому, но не ему. Таким образом, он влюбляется, не испытывая никакого желания добиться ее ответной любви; встретив отпор своим притязаниям, он вновь берется за дело, желая удовлетворить уже собственное уязвленное самолюбие. Когда же они, наконец, становятся любовниками, он понимает, что не испытывает рядом с ней ничего, кроме скуки. Впрочем, они решаются на побег. Тогда их связь начинает наводить на него тоску, и, осознав, что он собирается ее оставить, она умирает от горя разбитых чувств. Подобно Лакло, Констан не побоялся сказать всю правду о наименее привлекательных сторонах человеческой натуры.
Разумеется, целью таких романов, как «Адольф», не было развенчание сентиментальных фантазий Жан Поля или Гофмана. Они лишь затрагивали некоторые аспекты человеческой природы: одни — связанные с любовным эгоизмом, другие — со страстным стремлением к идеалу. Проблема заключается в том, что реализм казался куда как более уместным и долговечным, нежели романтизм, — а тем более для людей, которые не любят шутить и к которым относится большинство из нас. Со вступлением романтизма в печальный период собственного упадка реализм (или, как его стали называть, натурализм) стал приобретать все большую силу, превратившись постепенно в господствующую традицию в истории романа.
В 1829 году писатель, который до этого предпочитал публиковать свои сенсационные романы под именем Ораса де Сент–Обена, решает выпустить в свет книгу под собственным именем: Оноре де Бальзак. (На самом деле, в его имени не было приставки «де», которую он все–таки прибавил к себе, полагая, что любой гений должен быть аристократом). Его роман «Шуаны» («Совы»), написанный в реалистическом ключе, рассказывал о событиях в провинции Бретань времен Французской революции; этот роман стал первым томом «Человеческой комедии», состав которой к смерти ее автора через двадцать лет пополнился девяносто одним романом и рассказом. Для многих Бальзак остается величайшим романистом всех времен. Настоящую уникальность его произведениям придает их полное ощущение реальности. Каким бы мелодраматическим ни был сюжет книги, Бальзак расскажет ее историю с такой страстной увлеченностью мельчайшими деталями, что у вас невольно создастся впечатление реального репортажа с места событий. Похоже, ему доставляло одинаковое удовольствие описывать и типографский станок, и крестьянскую ферму, и провинциальную гостиную, и биржу в Париже. Лексикон бальзаковских персонажей составит добрых два тома, описание их жизней и судеб продолжается на протяжении более чем сорока романов. Еще ни один романист не предпринял столь решительную попытку создать в своих произведениях целый мир.
Однако, как бы странно это ни звучало, Бальзак не был ни натуралистом, — само это слово вошло в обиход уже после его смерти, — ни даже реалистом. Цель натуралистов заключалась в том, чтобы показать жизнь «такой, какая она есть», подобно фотографу. Бальзак, напротив, интересовался не той жизнью, которую видит обычный человек, но той жизнью, которую видит он сам; а это уже само по себе дело не только необычное, но и бесконечно сложное, если не сказать — героическое. Он хотел доказать, что художник подобен Прометею, божественному демиургу, возвышающемуся над своими творениями, наделяя бытием миры и целые эпохи. Вот почему Бальзак не создал в своих романах ни одного образа самого себя, — даже в отношении к Растиньяку, молодому честолюбивому провинциалу, который грозит кулаком Парижу и обращается к нему с вызывающими словами: «А теперь поговорим один на один». Все произведения Бальзака являются попыткой создать образ самого себя, попыткой довести до мира весть о том, что он творец, а творцы подобны Богу.