Мне стало интересно, была ли ее капля, такой же, как моя.
Черный балдахин.
Голая спина.
Холодные руки на моей коже…
Стефан выглядит облегченным, когда я снова киваю, отгоняя эти мысли. Многие другие вскакивают со своих мест. Я мысленно заставляю свои конечности разогнуться, ощущения возвращаются жгучими импульсами, когда я выпрямляюсь, одеяло, которым Дом укрыл меня, спадает, когда я смотрю вниз.
Кровь. Засохшая, отслаивающаяся кровь покрывает меня, бледную ткань, в которую я оделась, чтобы доставить удовольствие своему мужу, прежде чем прикончить его.
Я не могу покинуть самолет в таком виде. — Мне нужно что-нибудь надеть.
Они все замолкают при моих словах. Даже мой голос кажется не моим. Пустой, монотонный.
Джио подходит к Стефану с толстовкой с капюшоном в руках и извиняющимся выражением в глазах. — У нас мало что есть, пока мы не доберемся туда.
— Туда? — Я беру ее у него и натягиваю через голову, стягивая вниз, чтобы прикрыть ободранные остатки моего платья.
Он поджимает губы. — В поместье Морелли.
Мои пальцы сжимают материал, такой теплый на моей холодной коже, что я задаюсь вопросом, снял ли он ее с себя, прежде чем отдать мне. Я медленно киваю в знак понимания.
Люк.
И...
Отбрасывая прочь и эти мысли, я заставляю себя слегка улыбнуться, как будто это могло кого-то обмануть. Джио пристально смотрит на меня. Дом проходит мимо него, чтобы снова взять меня за руку. Крепко сжимая ее, как будто только этим он может удержать меня вместе.
Они ждут меня. — Тогда пошлите.
Джио занимается приготовлениями, пока я выхожу из самолета, иду впереди и что-то бормочу ожидающим нас мужчинам. Взлетно-посадочная полоса маленькая. Частная. Возможно, это и к лучшему, учитывая, что мы все выглядим так, словно нас должны арестовать на месте.
Тепло итальянского рассвета целует мою кожу, когда Дом спускается передо мной по металлической лестнице. легкий ветерок касается моих щек, когда я останавливаюсь наверху и делаю глубокий вдох.
И еще один.
Позади меня чьи-то пальцы касаются моей спины, и я напрягаюсь. Дом оборачивается через плечо, замечая, что я задержалась, и я тут же двигаюсь вперёд, не оборачиваясь.
Не сейчас.
— Катарина. Пожалуйста.
Игнорируя низкий голос, игнорируя боль в нем, которая угрожает расколоть окутывающую меня оболочку оцепенения, я опускаю глаза, следуя примеру Дома, когда он направляется к одной из двух черных машин, ожидающих нас.
Он открывает дверь, придерживая ее, и я проскальзываю внутрь, в помещение с кондиционером.
И я жду.
Слушаю бормотание, доносящееся снаружи машины, низкие голоса повышаются и понижаются, пока я сижу молча.
И затем знакомое тепло касается меня, когда кто-то еще садится рядом. Я жду, но к нам больше никто не присоединяется. Вместо этого дверь передо мной открывается и закрывается.
Серо-стальной взгляд Дома встречается с моим через небольшой проём между передним и задним сиденьем. Он не сел со мной, вместо этого выбрал место рядом с водителем.
Он смотрит то мне в лицо, то на стекло, которое можно было бы поднять, чтобы отгородиться.
Предлагая нам уединиться для этого разговора, от которого я больше не могу уклоняться.
Нет, я хочу сказать. Оставь его открытым. Пожалуйста.
Я не готова.
Но я киваю. Снова вдыхаю, когда он закрывает окно, оставляя меня одну.
С Данте.
Я не видела его с той ночи.
Сто дней без него, а я даже не могу смотреть на него.
Мы едем уже несколько минут, когда он нарушает тяжелое молчание. — Tentazione.
Я пытаюсь. Пытаюсь дотянуться до чего-нибудь, до чего угодно. Но паника сжимает мое горло, перекрывает доступ кислорода, обволакивает легкие, пока я не перестаю дышать.
И он напрягается, когда становится слышно мое прерывистое дыхание. Хриплые, задыхающиеся вдохи наполняют пространство между нами моей паникой.
Я так долго отказывалась думать о возможности этого момента, что не могу.
Не могу говорить.
Это моя расплата. Момент, когда я встречаюсь с ним лицом к лицу, когда я теряю его из-за лжи, которую я говорила снова и снова.
Он отдал мне свою любовь, свою страсть, свою верность, все, что делает Данте В'Ареццо тем, кто он есть. И что я дала ему взамен… это всегда было всего лишь дымовой завесой, и теперь мы оба это знаем.