Но мы оба знали, что это еще одно наказание.
У Алессии не будет братьев и сестер. По крайней мере, не из моего тела. Никто из них, эти мужчины, которые так много отдали для меня, никто из них никогда не увидит меня такой, никогда не увидит, как меняется и развивается мое тело, как это было в те месяцы, раньше.
Этот выбор был украден у меня, у всех нас.
Если мы победим Маттео, у линии Корво больше не будет наследников.
И в Cosa Nostra, где семья — это все... может быть, это что-то меняет.
Данте резко втягивает воздух, его лицо бледнеет. — Кэт.
Я пытаюсь отвести от него взгляд, но он сжимает мое лицо, удерживая на месте, изучая выражение моего лица, его брови хмурятся. — Ты думаешь, меня это волнует? Хоть что-нибудь из этого?
— Это важно, — тупо говорю я. — У нас не будет наследников, Данте.
Никого, кроме Алессии. И это только увеличивает опасность над ее головой.
Он притягивает меня ближе, и я кладу голову ему на грудь. Он проводит пальцем по пятнам крови, которые все еще покрывают мою кожу, по впадинам под моими глазами, которые, я знаю, темны от следов моих собственных кошмаров. Об этих последних нескольких месяцах без него.
— Я ненавижу, что он так поступил с тобой, — наконец говорит он. Его голос мрачен, пронизан гневом. — Я бы убил Джозефа за это, Кэт, если бы он был здесь. То, что он отнял у тебя этот выбор, непростительно. Но это ничего не меняет в том, что я чувствую к тебе, tentazione. И другие почувствуют то же самое. Есть варианты, которые мы можем рассмотреть, если ты этого захочешь. И если этот день никогда не наступит, то это не имеет значения.
Мои глаза сжимаются, облегчение проникает в мои кости от абсолютной честности в его голосе. — По крайней мере, на одну причину для беспокойства меньше.
И он замирает, когда я осознаю, какие глупые слова я произнесла о времени, которое мы провели порознь. Мы оба неподвижны, напряжение окутывает нас. И я слушаю, как его дыхание становится неровным под моей щекой, как громыхает его сердцебиение.
Чего бы он не подозревал, я только что подтвердила это.
— Кэт.
Глаза Данте темнее, чем я когда-либо видела, когда поднимаю взгляд. Его кожа туго натянута вокруг этих глаз, этих глаз, которые мерцают чем-то более темным, чем я когда-либо видела в них. Его руки сжимаются на мне, затем сразу же ослабевают. — Quel figlio di puttana.
И его голос ломается на этих словах. Его рот открывается…
— Не надо, — выдавливаю я, мой голос становится хриплым, а сердце тяжело колотится в груди. — Не спрашивай меня больше. Пока нет. Prego, Данте. Не заставляй меня лгать тебе, когда я только что пообещала этого не делать. Я здесь. Это не имеет значения.
Ну вот, я уже нарушаю свое обещание больше не лгать ему. Потому что это действительно важно, и мы оба это знаем. Но он не настаивает на большем.
Вместо этого он закрывает глаза, боль проступает в каждой морщинке его лица, и я делаю то же самое, когда он опускает свой лоб, прижимаясь им к моему. Наше дыхание сливается воедино.
— Это важно. Ti amo. — Его губы движутся выше, прижимаются к моей голове. — Ti amo, Кэт. Несмотря ни на что.
3. Данте
Мои глаза горят.
Я истекаю слезами гнева, боли и просто гребаной агонии.
Она здесь, в безопасности, в моих объятиях, между нами наконец-то открылась правда.
Больше никакой лжи.
И правда, ужасы, которыми она поделилась со мной, вытесняют кислород из моих легких, угрожают затуманить глаза, когда я притягиваю ее к себе и зарываюсь лицом в ее шею.
Они, они... Что они с ней сделали...
Я прерывисто, с болью выдыхаю. И Кэт запускает пальцы в мои волосы, сжимает их. Прижимает меня к себе, удерживая на месте, как будто это она утешает меня, когда я должен делать это для нее.
Сколько человек может выдержать, не сломавшись?
Сколько, черт возьми, еще ей придется вытерпеть, прежде чем это закончится?
Я обнимаю ее еще крепче при мысли об этом, когда шепчу ей свою правду, прижимаясь к ее коже.
Я принадлежу ей.
Я принадлежу Катарине Корво. Она всегда владела мной, моим телом, душой и сердцем, даже если сейчас она разделяет это с маленькой девочкой, которая представляет собой идеальное сочетание ее и меня.
И я не могу думать о той правде, от которой она только что отмахнулась. О том, что случилось с ней за теми стенами, с какими ужасами гребаного лагеря она столкнулась.