Если я буду думать об этом, то сгорю. Превращусь в огонь и пепел, и ни от кого из нас ничего не останется, если я приду в неистовство, пытаясь избавиться от этой боли в своем теле.
Слишком долго. Мы тянули слишком долго.
Она решила вернуться, когда могла убежать, и за это пришлось заплатить определенную цену.
Цена, о которой она не желает говорить. Поэтому я пропускаю это мимо ушей, эту ужасную правду, и вместо того, чтобы заставить ее взглянуть ей в лицо, я шепчу ей на ухо слова, которые держал в себе с тех пор, как она подбежала ко мне под градом пуль.
Слова, которые я хранил месяцами, ожидая, когда мое tentazione вернется домой.
— Ti amo, Кэт. Несмотря ни на что.
Я не жду ответа. Я никогда их не ждал, никогда не думал, что они мне нужны.
Однако в этот момент я понимаю, что мне это действительно нужно. Отчаянно.
И я не ожидаю, что сорвется с ее губ, когда она позволяет мне обнять себя, ее пальцы крепко сжимают меня так, как никогда раньше, так, что я не уверен, осознает ли она это вообще.
Я не раз говорил ей, что люблю ее. Никогда не ожидал услышать это в ответ.
Но ее тихий, страстный шепот полностью перекрывает мне горло. — Ti amo, Данте В'Ареццо. Мне следовало сказать это давным-давно.
Я прерывисто вдыхаю. — Скажи это снова. Пожалуйста.
Ее губы касаются моей щеки, смахивая поцелуем влагу там. — Ti amo. Voglio passare il resto della mia vita con te, Данте.
— Resta con me per sempre, — я выдыхаю. — Не бросай меня снова, Кэт.
Я не могу снова расстаться с ней. Никогда больше. Я бы этого не пережил.
И нечестно просить ее; не тогда, когда мы не можем это контролировать, но я все равно это делаю. — Пообещай мне. Пожалуйста.
Она и раньше давала обещания, но никогда мне. Это обещание, которое я прошу у нее.
Не покидай меня. Останься со мной.
И ее слезы смешиваются с моими, когда мы обнимаем друг друга на заднем сиденье машины.
— Sì. Я клянусь в этом.
4. Катарина
Тишина, которая окружает нас на заднем сиденье этой машины, скорее умиротворяющая, чем напряженная. Тишина, которая говорит об облегчении, и правде, и ощущении того, что мы снова вместе после столь долгой разлуки.
И я ловлю себя на том, что не хочу нарушать её, когда смотрю в окно. Данте сжимает руки, все еще обнимающие меня, при моем движении. Он наклоняется вперед, чтобы проследить за моим взглядом. — Морелли гребаный хвастун.
Уголок моих губ едва заметно дергается от его сухих слов, пока он осматривает виллу, которая возвышается перед нами за воротами безопасности. Но дело в том, что улыбка вообще угрожает…
Маленькими шажками.
Мне нужно помнить, кто я такая. Снова обрести себя — наследница Корво, Ворона, и мне нужно сделать это быстро.
У меня нет времени хандрить, растворяться во всем, что произошло.
Вместо этого я делаю еще один вдох.
Я здесь.
Я свободна.
Все остальное не имеет значения.
Может быть, если я буду говорить себе это достаточно часто, если я буду отталкивать эти фрагменты памяти каждый раз, когда они угрожают завладеть моим разумом... может быть, я начну в это верить.
Данте проводит рукой по моей спине, когда машина замедляет ход, чтобы въехать в ворота, которые мгновенно закрываются за нами. — Ты готова?
Отказ вертится у меня на языке.
Нет, я не готова.
Я не готова встретиться со своей дочерью. Посмотреть Алессии прямо в лицо, увидеть наши общие черты, которые так отчетливо проступают на ее лице.
Сегодня я смогу почувствую ее в своих объятиях без тяжести всего того, что они использовали, чтобы скрывать ее от меня, давя на мою душу.
Моя грудь сжимается, когда я поднимаю голову, чтобы встретиться взглядом с Данте. — Я не позволяла себе думать об этом моменте. Почти никогда. Это… это делало всё только тяжелее. Но когда всё-таки думала… я всегда представляла, что Беа будет рядом.
Я могу представить ее так ясно. То, как она выходила навстречу с теплым приемом, то, как она помогала нам всем приспособиться с помощью нежных слов и серьезного отношения, которое у нее было, сделало ее моим первым и единственным выбором в качестве опекуна моей дочери.
И эта мысль почти невыносима, осознание снова обрушивается на меня, когда я перевожу взгляд на закрытое окно туда, где тихо сидит Дом, предоставляя нам это пространство, даже когда он лелеет свое собственное горе.