Тогда пусть! Она признает поражение, она подчинятся, даже его рукам, которые безжалостно рвут одежду, валят на теплый песок. Полина упала навзничь, широко раскинула ноги. Александр видел, как Юра вошел в нее — не снимая своего идиотского комбинезона, мощным толчком, от которого женщина вскрикнула и кричала еще долго, на одной ноте, почти звериным рыком. Не пыталась больше защищаться, не отталкивала и не сопротивлялась. Луна бесстыдно подглядывала с неба, и создавалось такое впечатление, что неистовая парочка совокупляется прямо на воде — в дорожке лунного света. Александру казалось, что он сошел с ума, его слабый разум отказывался воспринимать действительность, и страстно захотелось подойти и глупо спросить:
— Что делаем?
А Полина кричала и плакала, она хотела, чтобы мужчина над ней сделал так, чтобы пропала тьма впереди. Он, Юра, может всё. Каждый человек немного учитель, немного врач, немного механик, домохозяйка, инженер, волшебник. Но в нем, в Юре не было этого «немного». В нем было все сразу, гениальность во всем — в любом деле, в любой науке, искусстве, и в том, что мы называем волшебством. Ему стоило только захотеть. Так пусть он захочет еще раз!
Когда все закончилось, Саша поднялся с мокрой травы, подошел. Полина лежала на песке, все так же бесстыдно раскинув ноги, глаза невидяще смотрели в звездное небо. Саша наклонился и горячие руки обвили шею. Теперь он не сомневался, что видит сон — только во сне могут случаться такие вещи. Пусть тогда это будет хороший сон. Он возьмет обнаженную женщину, поднимет на руки, понесет в палатку, осторожно ступая, чтобы длинные волосы не запутались в траве и ветках. Полина прильнула влажным ртом к его губам, глубоко запустила язык. Саша перехватил её как можно крепче, прошел через потухший костер, протиснулся сквозь клапан палатки, чувствуя как одежда словно сама собой съезжает с тела, повинуясь ловким пальцам. Он и сам запустил руку между её ног, с наслаждением, в жесткие курчавые волосы, потом пошел вниз, словно желая удостоверится — все ли на месте и готово подчинятся ему. Первый раз он брал женщину во сне. Никогда до этого не удавалось засунуть ей между ног — у Саши не было ночных поллюций. Но сегодня — будет, обязательно будет, потому что все взаправду — а лоно Полины огромное, мокрое, горячее, и все равно как будто мало для него. Он двигался долго, закрыв глаза, с удовольствием вслушиваясь в дыхание, пока не понял — все, уже близко. Никаких предохранений: все будет, как положено, все — внутрь! Он на мгновение застыл, еще и еще раз переживая сладость жизни, а потом перевернулся, так, чтобы голова женщины лежала у него на груди. Он гладил ее по гладкой и восхитительно влажной коже пока не заснул…
Проснулся оттого, что рядом кто-то ходил. Большой и тяжелый, сопел и шуршал бумагой, опрокинул котелок. Медведь. Здоровый. Кошмар не кончается. Саша осторожно пошарил вокруги вспомнил, что меч остался на берегу.
— Полина, — сказал он одними губами и зажал женщине рот. — Я за оружием. Жди меня, не шевелись.
Она подергалась под рукой — согласна. Саша приподнялся, решил не одеваться — не до этого. Успеет ли добежать? Второй вопрос — найдет ли он голубую сталь в траве, в лиховертье вчерашнего безобразия, среди сучьев и бревен? На улице светает, солнце еще не взошло, но достаточно светло. Все, пора…
Тишина кончилась. Раздалось рычание, палатка встала дыбом, с сухим треском рвется капрон. Саша пулей вылетел, рванул к берегу, жалея лишь, что не надел трусы — мошонка неудобно и больно болталась. Клинок он нашел сразу — по характерному блеску. Схватил, мгновенно зверея, и метнулся назад.
Медведя уже не было. Зверь повалил палатку, прихлопнул лапой Полину — и ушел. Одного удара оказалось достаточно — медведя не надо учить убивать. Голова Полины вошла наполовину в землю, на щеке и шее — по два следа от когтей. Саша безнадежно пощупал руку. Холодеет и пульса нет.
Он принялся искать свою одежду. Нашел штаны, нащупал зажигалку, и вспомнил, что давно не курил. В лесу Александр старался не курить — пожар можно получить, да и зверь далеко чует запах табака. Но две пачки брал всегда. Самой дешевой марки, потому как если курить редко — то лучше уж накуриваться до одури, а если намокнут — не жалко.