— …надо хорошо кушать, — подхватывал Андрей Павин.
— Пошли уж, работнички, — ворчал Шпак.
Только однажды вечером, через три дня после возвращения из леса, Саша достал с полки в туалете все газеты, расстелил их на полу перед компьютером, и принялся изучать. На вопросы Люды и Наташи отвечал, что хочет стать депутатом или получить нобелевскою премию. На самом деле он преследовал другую цель, и если бы Наташа только знала — какую…
Подтолкнуло Александра одно событие, которое громко и пафосно освещалось телевидением. Из-за границы, из Франции, кажется, возвращалась на историческую родину то ли внучка, то ли правнучка, или вообще праправнучка кого-то из белогвардейских генералов. Корнилова, или вообще — Колчака. За день перед этим Саша видел, все по той же программе, тоже в вечерних новостях — возвращались остатки (их почему-то называли чуть ли не «мощами») еще одного белогвардейского высокопоставленного офицера.
В общем, совершенно случайно увидев по телевизору счастливое морщинистое лицо правнучки, довольные хари встречающих, услышав торжественный голос диктора, Саша в секунду нашел пульт телевизора, переключил. Его затошнило, показалось, что еще секунда — и вырвет.
— Ты чего? — встрепенулась Наташа.
— Ничего, — задавленно отозвался Александр, борясь с тошнотой. — Ничего…
Глава 10
Он заговорил минут через пять, когда успокоился, когда привел мысли в порядок.
— Наташ, ты ведь корову видела, — сказал он совершенно спокойно. Жена пожала плечами, потом спохватилась, кивнула.
— И овец видела, и коз, и кроликов, — перечислял Александр. Потом спросил:
— А ты не помнишь, на тебя никогда коровы не нападали? Или, может овцы? Кролики там…
— Меня лошадь кусала.
— Лошадь — животное почти дикое, свободолюбивое, — согласился Саша. — Я тоже однажды кролику сдуру пальцы в рот засунул, хотел посмотреть, как у них пасть устроена. И знаешь что?
— Что? — подхватила Наташа, хотя, по всей видимости, уже понимала, куда ведется разговор. Она не любила политику, а любила Интернет, Живой Журнал, приготовить что-нибудь вкусненькое, покраситься как-нибудь по-новому — не в «красное дерево», а в «гранатовый», хотя, честно говоря, Саша разницы в этих двух оттенках одного цвета совершенно не видел.
— Мне этот кролик палец до кости прокусил. У них зубы острей японской стамески. А? — Александр выждал почти театральную паузу.
— Вот и представь, — говорил он дальше, чувствуя, что накаляется, что сейчас прорвет, не остановить. — Представь, тогда, в семнадцатом году… Ведь русский мужик — он на кролика похож, на овцу, на корову. А теперь подумай, до какого состояния надо довести эту животину, этого серого, забитого, покорного и трудолюбивого человека, чтобы он на хозяина полез, да не с кулаками, а с ножом? Кролик — вампир, а? Овца — оборотень? Корова — садистка? Как тебе сюжеты? А ведь так и было. Гайки завинтили, до такого унизили, довели до ручки так, что мужик своими зачаточными мозгами понял, что дальше невозможно, дальше — край. Это ведь не марксисты победили. Там народ дворянам в горло вцепился зубами, что острей японской стамески… И теперь — забыли. Встречают внучек палачей с цветами, самих палачей святыми называют. Всё забыли, все забыли. Но нет, я не забыл. Я, мать, ничего не забываю, я тогда еще пятьдесят лет как не родился, а помню… Помню… Я ей, гадине, в лицо плюнуть должен, а она поблагодарить. И генерал этот вшивый — просрал крымскую, японскую, просрал мировую, гражданскую просрал… козёл, а его — с почестями… — Александр рванул воротник футболки, ему стало душно, лицо налилось кровью.
— Да ладно тебе, — успокаивала Наташа. — Распетушился.
— Ладно, — бормотал Саша, тяжело дыша, валясь в кровать, чувствуя, что еще секунда, и он заснет. — Ладно… Припомним…
Вот поэтому на следующий день Саша, вместо того, чтобы включать телевизор — достал с высокой полки стопку газет, стал их внимательно просматривать. Он искал фамилии, имена, лица. В двух газетах нашел сто семнадцать фамилий — руководители, юристы, депутаты: бывшие и будущие, работники органов: внутренних и наружных, работники администрации, нотариусы, директора, главные специалисты. Для некоторых нашел и телефоны. Потом, на следующую ночь — пробил этих людей по телефонной базе — не по той, которая выпускается чуть ли не каждый год в виде электронного справочника, а по милицейской, купленной за сто долларов у хорошего друга. По прописке нашел и остальных членов семей. Список разросся до шестисот фамилий, на следующий день — до тысячи. Потом Саша решил пойти «от обратного». Он заказал «желтую книгу» своего города, а когда она пришла, буквально через два дня — вычленил производственные предприятия, заводы, строителей, мастерские, дорожников, птицефабрику, пару свиноферм, еще пару фабрик, десяток пилорам, включил до кучи и ювелиров (люди работают все-таки). Вычел оттуда управленцев… и обалдел. Цифра непонятная, практически нереальная, даже для провинции, особенно — для провинции. Двадцать тысяч человек без малого, с потрохами и зонтиками. Двадцать тысяч работяг на двести тысяч населения. Один к десяти. Даже если предположить, что сто тысяч — это пенсионеры, инвалиды и дети, остальные восемьдесят тысяч — откуда они? Это только в развитых западных государствах восемьдесят процентов рабочих рук работают в сфере обслуживания. И то — в странах с развитым туристическом бизнесом. А вы когда-нибудь слышали о курорте под названием Судуй? Есть такой, на границе тундры с тайгой. Это значило, что Саша, кроме Наташи и Люды, кормил пятерых стариков-детей-инвалидов и еще четверых бездельников, которые не просто ничего не делали — но и вставляли палки в колеса остальным, воровали время и деньги, отрывали свой жирный кусок, прикрываясь законом. А на четыре пары рук в их совхозной артели, за вычетом жен, детей, и воспитательницы детского садика — приходилось ровным счетом тридцать шесть лишних ртов. Это даже если учесть, что дом они почти своим руками поставили, и уж тем более без всяких левых электриков и сантехников. Да тридцать человек должны бы им, работягам, в пять минут все бумажки выправлять, все расчеты делать, подписи ставить…