— Сколько их было? — спросил Наиль.
— Не меньше трех десятков — у китайцев, — тихо отозвался Александр, сразу поняв — о ком спрашивают.
— Семнадцать у вас, — сказал Равиль.
— Итого сорок семь, — подсчитал Саша. — В городе три района, на каждый район — по отделению. Плюс батальон спецназа. Плюс центральная ментовка. На Свердлова — особый отдел… Еще школа, и рота сопровождения на окраине, в Давыдовском… Семь частников, но ЧОПы пока не берем…
— Плюс оперативники, отделы по несовершеннолетним, рота быстрого реагирования, сплошь краповые береты, полк десантников…
— Военных не трогаем… пока…
— Надо звонить…
Саша поразился такой простой идее. Действительно, стоит лишь позвонить, и примчатся, уверенные в своей силе и правоте, способные сделать лишь одно — забрать всех сразу, но, конечно, не виноватых… Виноватых потом искать будут…
— Звоним, — мгновенно решил Саша.
Втроем, под сенью увядающих берез они поспешили к ближайшему телефону-автомату. Три смертельно опасные тени скользили над землей. Предохранители — на автоматическом огне, по четыре рожка на брата.
— Ноль — два, — сказал Саша, не решаясь нажимать цифры.
— Дай я, — рассмеялся Наиль. Он буквально вырвал трубку из рук.
Наиль Саше нравился. Обрусевший татарин, знающий по-татарски лишь «здрасте — иссямя» и послеобеденную молитву, Наиль был абсолютно восточным человеком, с азиатским, как говорил Шпаков — «хитрожопым» складом ума. Наиль всегда улыбался — даже когда дело принимало серьезный оборот. Но не широкой американской улыбкой, а краешком губ, пряча за веселостью насмешку и абсолютную уверенность в том, что все будет так, как он захочет. Иногда казалось, что Наиля легко обхитрить, обвести вокруг пальца. Очень просто было поймать его на шутку, даже высмеять, но непонятным образом шутнику становилось не по себе, когда Наиль начинал смеяться. Казалось, что он смеется не над глупым положением, в которое попал, и уж тем более не над собой — но над тем, кто сыграл шутку. В его лукавой усмешке всегда ясно читалось — такой взрослый, а ведет себя подобно несмышленому ребенку. И драться Наиль умел здорово — никак не скажешь, что этот хлюпик может запросто войти в толпу, за секунду «вырубить» обидчика, и сделать это с такой жестокостью, что остальные застывали в столбняке. Саша однажды видел, как Наиль шел по улице, и из толпы молодчиков нелестно отозвались о новой подруге татарина — высокой и длинноволосой Наташе. Наиль развернулся, настиг молодежь, улыбнулся еще шире, протянул руку пересмешнику — а потом ударил человека в челюсть: ладонью, со всего маху, так, что юноша глухо ударился об разогретый асфальт; а потом добавил ногой, обутой в рифленый ботинок. По лицу, как вратарь бьет по мячу от ворот; так что от смазливой физиономии осталось лишь кровавое месиво, даже крик захлебнулся в крови. Остальные не посмели сказать и слова — потому что Наиль снова улыбался, и смотрел, как всегда — только на одного, будто спрашивал: «Ты хочешь стать следующим?». Кстати, тогда оказалось, что вырубленный подонок был младшим сыном депутата городской думы и, по совместительству — директора крупнейшего в городе завода. Правда, когда Наиль узнал об этом, то тотчас же заявился к своей школьной подруге, которая к тому времени оказалась женой старшего сына достопочтенного директора. О чем они говорили — неизвестно никому, но Татьяна (так звали подругу) настоятельно не советовала мужу связываться с бывшим одноклассником. Может быть, Наиль ей просто улыбнулся? А она знала цену подобной улыбке.
— Милиция? Драка во дворе! Что? Чего? Двадцать пятый дом. У подъезда, человек десять. Вооружены. Елки зеленые, мне ребро сломали, я скорую вызываю! Да… Да! Со второго этажа я! Владимиров Илья! Двадцать шестая! Давай быстрее, там одного насмерть забили! Около подъезда! Двадцать шестая! Комната! Телефон? Какой телефон? Мой телефон? Мля, у вас чего, определителя нет? Я с улицы звоню! Нет телефона, это же общага, я больше не пойду! Да как хотите, мать вашу! Да пошел ты, козел! — Наиль бросил трубку и рассмеялся. Так он смеялся только тогда, когда остальные хохотали. Приоткрыв губу, блестя в темноте цирконием, вставленным вместо выбитых зубов.