Бежала охрана, бежал кандидат, бежала администрация, бежали все… Мужики взбунтовались! И — яркое, чистое чувство солидарности в ненависти, в своей силе, в злобе, жестокости. Они чувствовали, что на секунду, на минуту — но стали свободными, сильными, правыми. И никогда не забывали этого чувства. Что-то изменилось в сознании людей после того взрыва ярости, после бешенного вечера, когда работяги, разогнав все и вся, уверенные и веселые, вновь вернулись к станкам и выдали обычную полуторную норму.
— С утра все начальство в «Желтом доме» собралось, — начал рассказывать Денис. — Я по пути живу — всегда проезжаю мимо. А сегодня, значит, пешочком добирался. Прикольно — идут рядом со мной в галстучках, машины-то не заводятся. Охраны понагнали, менты, десантура, спасатели. Не шутка — всё что можно отключилось, — засмеялся Денис. От него пахло чесноком и спиртом — видимо, ожидая, когда дадут электричество, парни приняли на грудь, и не раз.
— Так вот, иду, значит, мимо. И навстречу мне чувырло, то есть Гаврила, идет. А на поясе — меч. Тесак здоровущий. И сам весь — в коже, в бляхах, под мышкой, мля буду — шлем навроде хоккейного. Ну, я дорогу уступаю, вслед смотрю. А он, значит, шлемак на башку надел, саблю свою наголо, и вперед, прямехонько на ментов. Они ему стволы тычут, но не стреляют. А он как пошел, пошел! Мечом их прямо, перебил всех быстро — и в Желтый дом зашел. Ну, я руки в ноги — тикать, на фиг, думаю…
Хотя было видно, что Денис рассказывал свою историю уже не раз, но все равно находился под впечатлением от увиденного. Матерился через слово, сморкался через ноздрю, непроизвольно тыкал пальцем в рот, видимо, «зуб давал» за правду.
— Да ты гонишь, — на всякий случай сказал Саша.
— Зуб даю на уй, — дернулся Денис. Для него крепче клятвы не придумаешь… И Сашка знал, что все это правда, от первого до последнего слова, и, может быть, все было гораздо жестче и страшнее. В любом случае, Гаврила взялся за власть. Не вошел, не прибился, а напрямую, танком, не разговаривая, потому что бесполезно разговаривать, самый последний чинуша сто очков вперед даст любому «разговорщику».
Вот поэтому и матерится народ. Все матерятся, но люди, работающие руками — не матерятся. Они так разговаривают. Распознают друг друга. Говоря «ёб твою мать» ты невольно оскорбляешь собеседника, и если товарищ не обижается, значит, он тебе доверяет. И ты, в свою очередь, доверяешь его словам, крепко замешанным на мате, позволяя оскорблять, точно зная, что за любое сказанное слово можно «ответить» здоровьем и даже жизнью. Чистая правильная речь, которая сыпется с экранов телевизоров, из радио, из газет, книг, речей и обещаний — ложь в тысячах тысяч случаев. Столько раз обманывали мужика, прикрываясь ласковыми и правдивыми словами, целомудренной речью, красивыми лозунгами и обещаниями! Сколько лжи скрывается за высокопарными выражениями, за изысканным аристократическим разговором? И вот, весь народ привыкает, что любой, говорящий правильно, без мата, без оскорблений — есть лишь алчный лжец, желающий обокрасть, обмануть, взять свою выгоду, послать на убой как скотину.
— Постоим, ребятушки, за Русь-матушку! Вперед, чудо-богатыри, на смерть, за царя и отечество, за Сталина, за Родину! Один берет винтовку, другой — патроны…
— На…уй вы…бем педерастов, товарищ-господин генерал!
И ведь вы…бут…
Но нельзя доверять. Нельзя верить, а приходится. Взять даже так называемую интеллигенцию… После трех стопок начинает матерится и директор театра, и в этот момент говорит правду, отметая ложь, чувствуя себя сильным после принятого на грудь алкоголя, способным ответить за слова. А работяга всегда отвечает за свои слова. И не стесняется говорить правду. Не стесняется материться, потому что лишь эти слова — правда, все остальное — ложь…
— Так, робята, мля буду, — сказал Саша, разглядывая землю под ногами. — Маздец настал и фуйня приключилась. Счас расскажу…
Ай да поле русское, широкое! Нет тебе конца и края, прячешься за горизонтом, нипочем тебе леса глухие, реки широкие. Тощее ты, жидкое, бываешь и в ладонь толщиной, да сплошь крепкими кочками покрыто. Труда требуешь непосильного — за урожай крохотный, слабым солнцем едва согретый. Три года, три долгих года лелеяли тебя, напрасно не тревожили, навозец, до перегноя разложенный, на каждый клочок несли. Деньги не жалели, себя не жалели, на спинах мешки с удобрением носили, дисковали вдоль и поперек, пахали бережно, боронили, яду полезного распылили, чтобы не осот вырос колючий, не пырей ползучий, но картошка, бульба наливная, заморский овощ-корнеплод, с хлебом соперник.