— Работаем в две смены, — начал Саша. — Одни на поле, другие — здесь. Надо придумать, куда урожай сгружать будем…
Толпа зашумела на его слова. Заголосила, заволновалась, они рано встали, но вовсе не для того, чтобы работать. Они желали ответов, они тоже видели то, к чему привык Саша. Они хотели действовать.
— Трупы на улицах валяются… В Желтом доме всех положили… Магазины все забиты… На улицах лежат… И менты тоже… И десантники, их то за что…
— А вы чего хотите? — громко спросил Саша.
— Чтобы этого не повторилось. Бояться не хочу. Спать хорошо хочу, — завопил старушечий голос.
— Так спи, кто тебе не дает! — выкрикнул Александр.
— Мы к нему пришли, понимаешь…
— А по какому праву вы решили, что я буду командовать? — еще повысил голос Саша. Он выждал паузу, чтобы шум затих и потом начал — медленно и угрюмо:
— Я не желаю командовать. И хочу спросить — какого черта вы хотите всегда жить чужим умом?
— Мы жить хотим, — вырвался бас из задних рядов. Народ прибывал, волновался.
— Что дальше будет? — вопила все та же старушенция.
— Что будет? — рявкнул Саша и поднял автомат. И тотчас же — сзади заклацали затворы. Наиль припал на колено, ноздри татарина раздувались, усмешка кривила лицо.
— Я скажу вам, что будет, — говорил Александр, рассматривая каждого в прицел, медленно проводя дулом по толпе. — Сейчас я поеду копать картошку. После обеда пойду копать могилы, раз уж столько мертвяков валяется. А завтра похороню друга… Теперь скажу, что будет с вами… Сейчас вы пойдете домой, а после обеда вам принесут повестки. Завтра вы пойдете в военкомат, обреете головы, вам вручат багры и топоры, погонят на улицу, ловить вурдалака. Да только он не вурдалак. Он вас как кутят в вашей же крови утопит. И все. И не будет никаких глупых вопросов. Хотите такого — валяйте, но мне не по пути. У меня урожай еще не убран, — пробурчал он под конец, закинул автомат за спину и пошел на расступающуюся перед ним толпу.
— Не кипятись ты, — хлопнула по плечу тяжелая ладонь. Саша обернулся, чтобы увидеть спокойное лицо Артемича и знакомые, непривычно хмурые рожи «стачечников». — Правильной дорогой идешь, товарищ.
— Ну а как же, — проворчал Александр, влезая в кабину. — Я же «дорожник».
Потом повернулся к Наилю, который сидел за рулем:
— Слушай, не в службу… с Тимуром пройдите по городу. Вечерком расскажи — что видел, что думаешь. А Равиля при мне оставь. Согласен?
— Спрашиваешь… — ухмыльнулся татарин.
— И это… там… не сильно, — предупредил Саша, пересаживаясь на место водителя.
— Ладно, — отозвался Наиль. Потом повернулся и крикнул:
— Артемич, что стоишь? Залезай, подешевело!
Вечером в почтовом ящике обнаружились повестки. Сразу четыре. Одна — Саше, другая — Шпакову, третья — Наилю и последняя, четвертая — Андрею Павину. Эту Александр сразу порвал, поднял глаза на небо, которое почему-то стало красным. Солнце, наверно, заходило…
— Ах вы суки…
Его корежило, мышцы напряглись так, что на лбу выступил пот, руки закостенели, колени подогнулись. Трясущимися пальцами он сунул бумажки в карман. Нашли, думал он, сразу нашли… Как же я вас ненавижу… Сколько времени и нервов, сколько бумажек, сколько униженных взглядов, сколько денег, сколько приходилось ждать в потной и вонючей толпе, стыдливо просить, умолять, объяснять, подписывать, еще и еще, унижение, и все — для него, здорового мужика, рабочего и крестьянина… Прописка — отказать, военный билет — показать, комиссии, аж девять штук, каждый месяц — а что вы тут делаете, чем занимаетесь? Живу я здесь, живу, понимаешь, сволочь! За проживание штрафчик, низ-зя здесь жить! И вот теперь, когда понадобился, когда стал нужен, когда запахло жареными задницами — можно. Даже не сами пришли, даже не спросили — прислали бумажку. Иди, защищай нас, рабочая скотинка, или крестьянская скотина, и вообще, как там тебя, рядовой, смирно, лежать, бояться!
Да вот только он не боится больше…