— Он ждал, что все они его простят?
— Нет. Просто хотел, чтобы они знали правду. Что они при этом чувствовали, для него не имело значения. Он не понимал простой вещи: погубив людей, он еще отбирал у родных веру в то, что их мужья, сыновья, отцы и братья погибли не зря, а выполняя какую-то важную государственную задачу. Ему надо было сообщить правду, то есть, что в их смерти не было никакой необходимости, никакой доблести, а только слепое подчинение дисциплинированных людей командиру, которому они верили и который послал их на ненужную смерть. Все это, конечно, отразилось на нем очень тяжело. Кстати, даже командование посчитало, что Дэвид слишком жестоко себя судит, что у него возник необоснованный комплекс вины, психика неуравновешена. Это был первый случай, когда в досье Дэвида появилось нечто, бросающее тень на прекрасную репутацию офицера и пилота. Надо знать его, чтобы понимать, как остро он переживал свою «ущербность».
Софи замолчала. Опустившись на пол, она обхватила руками колени и положила на них подбородок. Бишоп некоторое время размышлял, потом вздохнул и заговорил:
— Я знал человека, который не мог простить себе того, что не сумел спасти жену, когда в их доме случился пожар. Он сделал все возможное. Два или три раза бросался в огонь, но не смог до нее добраться. Потом перед всеми друзьями он обвинял себя в трусости, говорил, что любой мужчина, если в нем есть хоть капля смелости, сумел бы ее спасти. Он твердил, что никогда себе этого не простит.
Софи смотрела на Бишопа взглядом, в котором стояло недоумение.
— Почему? Я не понимаю.
— Потому что за три месяца до пожара он убил свою любовницу и зарыл ее в лесу. Чувство вины искало выход и нашло, но в другом обличье. Он не мог больше жить с этим, нужно было признаться в преступлении. Признание освобождало его от непосильного груза. А жену он действительно пытался спасти, пожарные засвидетельствовали это.
— Произошел… как бы перенос вины?
— Да. Правда ненадолго. Вскоре группа охотников обнаружила тело женщины, следствие вышло на убийцу. И тогда выявилось, что именно из-за этого он так винил себя после пожара. Чувство вины требовало выхода.
— Не думаю, чтобы у Дэвида было что-то похожее, — тихо произнесла Софи. — Он был слишком прямой, искренний человек.
— У людей ничего не бывает прямо, Софи. Наше сознание — сплошные круги, спирали, зигзаги, кольца, и когда мы стараемся что-то выпрямить, выяснить, все время возникают помехи — предрассудок, принцип, страх, сомнение, запрет. И мы в этом не виноваты. Так устроена жизнь.
Уткнувшись лицом в колени, Софи сказала:
— Не уверена, что я все понимаю.
— Я присутствовал в суде первой инстанции, — ровным голосом продолжал Бишоп, — когда шел процесс над тем человеком. Это был холодный, черствый тип. Он сказал — и трудно было ему не поверить, — что не очень-то переживал из-за совершенного им убийства. Никогда у него не было из-за этого беспокойства, бессонницы. Даже на суде он совершенно бесстрастно рассказывал о том, как это сделал. Он искренне верил, что убийство никак не повлияло на него. Но оно повлияло, и результаты сказались позднее, после пожара. Преступник не понимал, что просто нашел возможность облегчить душу, осудив себя, но по другому поводу. Этот человек нисколько не лукавил, когда обвинял себя в смерти жены, а не в смерти любовницы, которую действительно убил. Психиатры называют это перенесением вины.
— С Дэвидом все было иначе. — Софи говорила будто самой себе, глядя в пол.
— Почему ты в этом уверена?
Софи подняла голову. Глаза блестели, она боролась со слезами.
— Просто уверена и все.
— Потому что тебе нужно верить, — безжалостно отчеканил Бишоп. — Рассказывая мне о Дэвиде, ты явно что-то скрыла. Так ведь?
Минуту она глядела на него, затем улыбнулась, но глаза оставались серьезными.
— Другой решил бы, что ты мой враг.
— А ты как думаешь? — осторожно осведомился он.
Поколебавшись, Софи покачала головой, и улыбка стала чуть теплее.
— Мне хочется, чтобы мы были друзьями. Можем мы сегодня забыть о Дэвиде?