Он замолчал, пока по рации поступало сообщение патрульной машины, находившейся в трех кварталах от клуба. Когда рация замолчала, Фрисни продолжил:
— Через полчаса мы получили данные опознания. Это Жофре де Витт.
Немного подумав, Бишоп сказал:
— Если стрелял Струве, то значит не прошло и часа после того, как он ушел из моего номера.
— Он ушел около пяти утра?
— Да.
Фрисни кивнул.
— Вот почему я подумал, что нам будет полезно обменяться информацией.
Полицейские вернулись к своим машинам.
— Все очень туманно, сэр. — Дверца «форда» захлопнулась. — Описание примерно сходится, но оно так неопределенно. — Констебль поднял микрофон и стал докладывать.
Через минуту машина двинулась, выполняя новые указания. Фрисни спросил Бишопа:
— Что произошло у вас со Струве, когда он был в твоем номере?
Бишоп кратко рассказал, что случилось в отеле.
— А что с пистолетом? — поинтересовался Фрисни.
— Он унес его с собой.
— Ты отдал ему оружие?
— Да. Мне оно не нужно, а он уходил в общем-то почти успокоившись.
— Что это был за пистолет?
— «Беретта».
— Де Витт был убит пулей из «беретты», — сказал Фрисни. — Куда направился Струве, после того как вы расстались?
— Не знаю. Он ушел из отеля. Я видел в окно.
— У него была сломана левая рука?
— Может, трещина. Гипса не было, только перевязь.
— Насколько он ею владел?
— Нисколько не владел, судя по виду.
— Может, прикидывался?
— Не думаю. Он не пустил ее в ход, когда я швырнул в него телефон.
Фрисни некоторое время молчал. Констебль принял еще один вызов, и машина свернула на запад по Бейсуотер-Роуд.
— Струве, видно, горячий парень, — задумчиво проговорил Фрисни.
— Даже слишком горячий.
— Что ты хочешь сказать?
— Если мы обнаружим его отпечатки на капоте «вентуры», это будет означать, что он использует и более тонкие приемы. Но зачем ему так изощряться, хитро организовывать смерть, если он всегда готов стрелять, не раздумывая?
— Мы еще не знаем, кто убил де Витта.
— Согласен. Но Струве не колеблясь пытался стрелять в меня. Мне повезло, что я отделался разбитым телефоном.
— Что же, это довод, — согласился Фрисни.
— А как насчет мотива, Фредди?
— Я надеялся, что на это прольешь свет ты. Ведь на вечеринке ты видел обоих — и Струве, и де Витта.
— Они не общались, — неторопливо проговорил Бишоп. — Находились в разных концах комнаты. К тому же Струве сразу начал скандалить. Но у меня создалось впечатление, что они знают друг друга.
— Может, тут преступление на почве ревности? Ведь де Витт был мужем Мелоди.
— Ну, в качестве первой версии — годится.
Они прервали разговор, прислушиваясь к сообщению по рации:
— …Допросили и отпустили. По описанию похож на Струве, но это еще одна ложная тревога. Имя: Элберт Джонс… Элберт Джонс… 30 лет… Лексингтон-Уэй, 54… работает портье в гостинице.
— Алло, девятый… донесение принято… поезжайте к фабрике на Воксхолл-Майл… «Кармелит Бокс Компани»… в помещении видели двух мужчин… Конец связи.
Патрульная машина набрала скорость и возле Слоун-Сквер повернула на другую дорогу.
— Как ты думаешь, Струве постарается войти с тобой в контакт теперь, когда вернулся? — спросил Фрисни.
— Только если я встану у него на пути.
— А это возможно?
— Не очень, учитывая, что он ушел в подполье. Я могу позвонить Мелоди Карр, но вряд ли найду его там, раз вы установили наблюдение за ее квартирой.
Фрисни чертыхнулся.
— Ладно, Хьюго, если ты его засечешь, дай нам знать.
— Сделаю все возможное.
— Хорошо. И слушай, если нам удастся уличить его в убийстве де Витта и будет суд, ты дашь показания о его действиях. Если ты сейчас в силах, запиши все, что помнишь, по свежим следам. Такие мелочи всегда помогают.
— Значит, у тебя насчет Струве нет сомнений?
— Сомнения бывают всегда. Но если бы мне пришлось заключить пари, я бы поставил на Струве свою рубашку… против веревки.
Ход шестнадцатый
На освещенной прожектором площадке гремела музыка; латиноамериканский ритм зажигательного «регги» заполнял зал.
С эстрады сияла улыбка элегантного Мануэло — одна из тех, какие бывают у темнокожих людей и словно озаряют других солнечным светом. Улыбка Мануэло была широкой, ослепительной и жизнерадостной; она предназначалась всем, являлась атрибутом его профессии и приносила ему больше, чем могла дать собственно музыка.