На следующей неделе прибыли лаваны. Бану отдала им распоряжения подготовить несколько важных бумаг и оставила на собственное попечение. Пока позволяло время, танша решила отвезти сестру на выдающийся над Северным море мыс, откуда только можно постичь всю неистовость северного ветра и откуда видно извитые лентой все пурпурные вершины Астахирского Снежного Змея, укрытого сплошной ледяной шапкой по шипастому туловищу.
Здесь Бансабира пробыла большую часть времени в прошлый приезд.
Иввани тяжело давался подъем, кружилась голова, подступала тошнота, трудно приходилось в морозах, как бы тепло их в дорогу ни укутала Мата. Но девочка мужественно шла, куда её вели, не говоря ни слова. То ли из немого преклонения перед сестрой, то ли из-за обещания последней сделать из неё, Иввани, достойную таншу. Бану оглядывалась на сестру и в душе жалела, что они и впрямь не родные, и что именно её, из которой по-настоящему мог выйти танский толк, придется вручить Аймару, обескровившему семью Яввуз.
Иввани скучала по матери и, нет-нет, тосковала по брату и отцу, фантазируя то, чего не могла помнить. Но в отличие от Сив, которая угасла в печали, Иввани, глядя на Бану, поняла одно: неважно, как горестно на душе, жизнь неудержимо катится вперед, и, если ты хочешь жить, нужно быть сильным. Только собственной силой можно преодолеть невзгоды, обрушившиеся на твои плечи из-за тех, кто был силен недостаточно.
Бансабира в глазах Иввани была лучшим примером.
Они провели на мысе полтора дня — рядом, но почти порознь. Мало говорили, реже виделись. Бансабира, расстелив толстенные привезенные пледы и даже шатры на снегу, подолгу сидела недалеко от обрыва. Неотрывно глядела на свирепо-синее, оледенело-прозрачное, местами промороженное на триста локтей вглубь Северное море. А иногда разворачивалась к нему боком, поднималась на затекшие ноги, переступала с одной на другую, растирая замершие члены, и смотрела на горный хребет. То, что оставалось невысказанным, трудно было и предположить. И окружение, наблюдавшее за таншей издалека, охранявшее и готовое кинуться на выручку, чуть что, тоже было неразговорчиво.
Раду из всех присутствующих знал тану дольше и ближе всех. Он всматривался в укрытую мехами фигуру женщины, молчаливо хмурясь. Его тоже можно было редко застать таким в фамильном чертоге Пурпурного дома.
Они изменились.
Раду стал чаще иметь вдумчивый и даже мрачный вид, хотя сейчас не было ни Юдейра, ни каких других препятствий держаться рядом с госпожой. Он отпустил и пережил все свои симпатии к этой женщине, оставив в душе лишь глубокую преданность и почтительную привязанность.
Все чаще теперь случались моменты тишины в жизни Бану Яввуз, и, наверное, думал Раду, в этом мало хорошего.
У подножья вершины, на которой они держались биваком, раскинулось продрогшее до костей поселение, с выходцами которого они недавно ходили на моржей. Усадьба управляющего выделялась даже отсюда — удлиненная постройка из дерева и камня, местами поросшая посеревшим мхом. Остальные дома — как дома, непримечательные, обычные, обнесенные по периметру селения частоколом, хотя, честно сказать, едва ли в этом была необходимость. Бансабира приметила этот поселок еще в предыдущий приезд, но сейчас глаз невольно снова упал на жителей, укутанных в толстые плащи.
Жители поселения суетились, выбегая на берег, усеянный выбеленными временем костями, которые виднелись даже с высоты мыса. Несколько человек, рассевшихся на небольшой возвышенности отрога, теперь что-то надсадно кричали остальным — из-за ветра Бану не могла разобрать слов — руками указывая на море. Бану перевела взор — и ахнула.
Ей открывалось зрелище, которое, как танше иногда казалось, пригрезилось в детстве. Но уже несколько лет она мечтала узреть его снова хотя бы раз.
Вдалеке то вздымая необъятные спины и головы, то выпрыгивая целиком, взбивали воду хвостами чудовищных размеров киты.
Те самые, добывая которых, спасается от неминуемой оледенелой смерти подданное ей население на крайнем севере Астахирского хребта.
Те самые, продажа усов, костей и шкур которых, даже ограниченная, приносила в танскую казню львиную долю дохода.
Бансабира наблюдала, как множество мужчин — с полста, не меньше — в считанные минуты вытолкали на мель лодки и, быстро распределившись по суднам, вышли в море. То, что случилось потом, Бансабира запомнила на всю жизнь: и усердие, с которым загоняли зверя, и упорство, с которым тащили его к берегу, и отчаяние, с которым выпавших из лодок в море попросту игнорировали.